Сентябрь окрасил Креуши в золото и медь. Листья на яблонях желтели, опадали тихо, устилая дорожки шуршащим ковром. По утрам стелился туман, а к полудню солнце пробивалось сквозь него — не жаркое, как летом, а мягкое, прощальное.
Лада стояла у окна библиотеки и смотрела на эту красоту, положив руку на живот. Шестой месяц. Малыш внутри уже толкался, несмело, словно проверяя границы своего мира.
Она улыбалась этим толчкам, разговаривала с ним беззвучно:
«Потерпи, малыш. Скоро увидишь этот мир. Обещаю, он не такой страшный, как кажется».
Хотя сама в это верила с трудом.
Дверь открылась. Лада обернулась — Зоя Фроловна, в цветастом платке, с плетёной сумкой, из которой торчал батон. Глаза её сразу устремились на округлый живот Лады — алчно, будто там скрывалась разгадка тайны века.
— Ой, Ладушка! — голос слащавый, как переспелая дыня. — Как животик-то вырос? Скоро уже, небось. А отец малыша где? Или тайна?
Лада почувствовала, как внутри что-то сжалось, не от стыда, а от злости. Но она заставила себя улыбнуться — холодно, вежливо, как улыбаются библиотекари слишком назойливым посетителям:
— Зоя Фроловна, вы за книгой? Давайте помогу вам найти.
— Ой, да книга подождет, — Зоя махнула рукой, приблизилась к стойке, облокотилась, будто собралась задержаться надолго. — Я вот думаю… Ты из города вернулась, говорят, работала в какой-то кофейне модной. И вдруг — домой. Да ещё и в положении. Люди интересуются. Не со зла, девонька, просто… Ну, сама понимаешь.
Кровь прилила к лицу Лады так резко, что в висках застучало. Руки сжались в кулаки под стойкой, ногти впились в ладони. Но она держалась. Голос её прозвучал ровно, почти безразлично:
— Говорят много, Зоя Фроловна. Не всё правда. Книга нужна или нет?
Зоя выпрямилась, обиженно фыркнула.
— Ну вот, — Зоя выпрямилась по-человечески, — а ты?
— Ладно, ладно. Не надо мне твоих книг!
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Лада осталась стоять, вцепившись в край стойки, дышала глубоко, пытаясь унять дрожь во всём теле. Почему? Хотела закричать в пустоту. Почему они так? Я ведь никому ничего плохого не сделала… Но кричать было некому. Только книги на полках смотрели молча, понимая — они видели много человеческой боли, впитали её в страницы.
Вечером Лада не выдержала — села напротив отца, уронила голову на руки и заплакала, беззвучно, судорожно, так, что плечи тряслись. Тарас обошёл стол, обнял её, не говоря ни слова, просто держал, гладил по спине, по волосам. Ждал, пока она выплачется.
— Пап, — прошептала она сквозь слёзы, — почему они так? Зоя приходила сегодня, намекала про отца ребёнка… Я ничего плохого не сделала. Просто полюбила не того человека. Почему это даёт им право судить меня?
Тарас притянул её ближе:
— Ладушка, людям нужен повод для разговоров. Особенно таким, как Зоя. У них своей жизни нет, вот и лезут в чужую. Ты не слушай. Живи так, чтобы тебе перед собой не стыдно было. Остальное — шум.
— А если шум не утихнет?
— Утихнет, — твёрдо сказал он. — Всё утихает. Время лечит. А мы с тобой — мы крепкие. Выстоим.
Он налил ей чай с мятой, поставил на стол тарелку с пирогом. Лада пила маленькими глотками, чувствовала, как тепло разливается внутри, прогоняя холод обиды.
На следующий день Есения узнала, что случилось: Лада рассказала ей утром, нехотя, но для подруги не нужно много слов.
— Ладка, держись, — сказала Есения коротко. — Я всё решу.
В обед она перехватила Зою у магазина — та разговаривала с двумя любительницами пересудов, Галей и Томкой.
— Зоя Фроловна! — голос Есении был твёрд и громок, все трое замерли.
— Хочу кое-что сказать, — отстранённо, холодно произнесла она, будто будущий адвокат. — Насколько я знаю, у вас трое детей, четверо внуков. Неужели хотите, чтобы кого-то из них так же обсуждали — перемывали, сочиняли небылицы?
Зоя побледнела, открыла рот, но Есения не дала вставить слово:
— Оставьте Ладу в покое. У неё есть отец, есть я — подруга, защитница. Если ещё услышу сплетни — буду действовать по закону. Клевета, статья 128 УК РФ, до двух лет исправительных работ. Думаю, вам это ни к чему.
Галя и Томка переглянулись, отступили. Зоя заморгала, залепетала:
— Я же не со зла… Просто поинтересовалась…
— Интересуйтесь своей жизнью, — отрезала Есения. — Передайте остальным: Лада Рябинина под защитой. Кто тронет — пожалеет.
Есения развернулась и ушла, не оглядываясь. Зоя осталась стоять, красная, сжимая пакет. Галя и Томка быстро разошлись — вдруг стало очень некогда.
С того дня сплетни затихли. Шёпот за спиной ещё слышался, косые взгляды попадались, но открыто никто больше не лез — боялись Есению.
И это была маленькая победа, которая согревала Ладу в трудные дни.
Захар стал постоянным читателем библиотеки. Приходил раз в неделю, иногда чаще — брал Солженицына, Архипелаг ГУЛАГ, современные пособия по органическому земледелию, детективы Акунина для матери. Но Лада подозревала: дело не только в книгах.
Они разговаривали. О прочитанном, о селе, о ферме, о жизни. Захар делился спокойно, без хвостовства — за его словами стоял огромный труд.
— Запустил стадо в августе, — сказал он как-то, листая журнал по животноводству. — Двадцать коров, редкая порода. Купил доильные аппараты, итальянские — дорогие, но качественные. Нанял троих из села: Петрович, Колян и Витёк, работящие мужики, рады были месту.
— Как дела? — спросила Лада, подперев голову.
— По-разному, — он усмехнулся устало. — Молоко идёт, это радует. Но бюрократия душит. Россельхознадзор, Роспотребнадзор — проверки каждую неделю. То сертификат не тот, то документы неправильно оформлены… Иногда кажется, будто система создана, чтобы убивать малый бизнес.
Лада кивнула сочувственно — она много читала о проблемах фермеров, знала, как трудно пробиться.
— Попробуйте сделать ставку на экологичность. Сейчас люди готовы платить больше за натуральное. Создайте бренд: молоко без антибиотиков, коровы на свободном выпасе, всё прозрачно. Заведите аккаунты в интернете — показывайте процесс. Люди любят видеть, откуда берётся продукт.
Захар замер, посмотрел на неё с неподдельным интересом.
— Умная мысль. Я об этом не думал. Спасибо.
Он записал что-то в блокнот. Лада смутилась — не привыкла, чтобы её слова воспринимали всерьёз.
В ноябре он принёс ей яблоки — крупные, красные, с белыми крапинками.
— Мама просила передать, — сказал, ставя пакет на стойку. — Из нашего сада. Только посадили весной, а уже плодоносят. Витамины вам сейчас нужны.
Лада поблагодарила и приняла пакет, но держала дистанцию — не позволяла себе открыться. Боялась снова обжечься, снова поверить кому-то и снова упасть.
Захар это понимал: не давил, не настаивал. Просто был рядом. Молча, терпеливо — как человек, который знает: некоторые раны заживают медленно, и торопить нельзя.
Декабрь пришёл с морозами и снегом. Лада была на восьмом месяце, еле передвигалась. Ноги отекали, спина ныла, ребёнок будто устраивал танцы — не давал покоя. Она по-прежнему ходила на работу, но каждый день давался с трудом.
Захар зашёл в середине декабря, когда метель кружила за окном. Увидел её бледную, с синяками под глазами, опирающуюся на стойку, чтобы не упасть — и лицо его потемнело…
— Лада, — сказал Захар без предисловий, — мне нужен помощник.
Она подняла усталые глаза:
— Помощник?
— Да. Вести документы, соцсети фермы, переписку с покупателями. Работа удалённая, можно из дома, график свободный, когда удобно. Зарплата — тридцать восемь тысяч.
Лада растерялась.
— Но… почему я?
Он посмотрел прямо, честно:
— Потому что умная. Потому что грамотная. Потому что важно, чтобы человек делал работу с душой, а не для галочки. И потому что хочу помочь.
Последние слова прозвучали тише, но она услышала. Внутри что-то дрогнуло.
— Я… я подумаю, — прошептала она.
— Подумайте, — он кивнул. — Не тороплю. Но предложение в силе.
Он ушёл, а Лада осталась стоять, руки на животе. Ребёнок толкнулся — будто поддержал: «Соглашайся, мама». Но страшно было: зависеть, принимать помощь, доверять.
За окном выл ветер, снег шуршал по стеклу. А она думала о предстоящих родах, ребёнке, неизвестности — и о том, что, может, пора перестать бояться. Пора попробовать довериться. Хотя бы чуть-чуть.
Январь накрыл Креуши студёным безмолвием. Мороз сковал землю так, что она звенела под ногами, а воздух обжигал лёгкие. В четыре дня уже темнело — солнце скатывалось за горизонт рано, будто спешило спрятаться от холода.
Лада закрывала библиотеку, когда почувствовала резкую боль — дыхание перехватило. Она схватилась за край стойки, замерла, ждала. Отпустило. Но через минуту накатила снова, сильнее, глубже, будто всё внутри сжимали железные тиски.
Нет, подумала она, хватаясь за живот, не сейчас. До срока ещё две недели.
Но тело не слушалось. Схватка прошла волной, от поясницы к животу, выворачивая всё внутри. Лада согнулась пополам, прислонилась лбом к холодному дереву стойки, дышала часто, поверхностно, вспоминала: дыши ровно, считай до десяти, не паникуй… Но паника уже подступала, холодная и липкая.
Она полезла в карман за телефоном — экран чёрный, разрядился, забыла зарядить с утра. «Папа», — подумала отчаянно. Но отец — в рейсе, везёт молоко, вернётся только к ночи. Есения в Екатеринбурге, на сессии. Августа и Захар — далеко, на ферме.
Она одна.
Лада кое-как натянула пальто, повязала шарф — руки тряслись так, что пуговицы не слушались. Схватка накатила снова; она замерла, вцепившись в дверной косяк, дышала горячим воздухом сквозь шерсть шарфа. Надо идти до дома. Оттуда вызвать скорую. Километр всего. Дойду.
Вышла на улицу. Морозный ветер ударил в лицо, обжёг щеки и вырвал из лёгких дыхание. За двадцать, небо чёрное, звёзды горят холодным огнём. Ни души вокруг, село спало под снегом. Лада пошла, медленно, держась за заборы. Шаг, ещё шаг. Дыхание облачком пара.
Схватка накатила на середине пути; она остановилась, вцепилась в штакетник, заноза впилась в ладонь. Кричать хотелось, но кому? Кто услышит? Господи, помоги! Я не справлюсь одна.
И вдруг — свет. Фары. Старый ленд-крузер затормозил рядом, дверь распахнулась, выскочил Захар — без шапки, расстегнутая куртка, тревожное лицо.
— Лада!
Он подбежал, схватил за плечи.
— Что случилось?
Она подняла на него лицо, мокрое от слёз, искажённое болью.
— Роды… начались…
Он не задал больше ни одного вопроса — подхватил под руку, помог сесть на переднее сиденье. Печка работала на полную мощность, тепло ударило в лицо, Лада задышала легче. Захар обежал машину, сел за руль, развернулся:
— Держись, — сказал он твёрдо, спокойно, как человек, который знает, что делать. — Везу в роддом. Всё будет хорошо.
Достал телефон, набрал номер, включил громкую связь. Гудки. Тарас не взял трубку — наверняка за рулём, телефон в кармане. Захар оставил сообщение:
— Тарас Григорьевич, это Захар. Лада рожает. Везу её в райбольницу. Всё под контролем.
Положил телефон, вцепился в руль. Машина летела по скользкой дороге, фары выхватывали из темноты поля, перелески, редкие дома. 35 километров до райцентра.
В обычное время — полчаса. Сейчас — вечность.
Лада кричала. Не сдерживалась больше — боль была такой, что хотелось выть, царапать сиденье, бить кулаками по стеклу. Захар бросал быстрые взгляды, одной рукой сжимал её ладонь:
— Дыши. Всё хорошо. Скоро будем. Ты сильная. Ты справишься.
Его голос — якорь, единственное, за что можно держаться в этом океане боли.
— Почему вы… — выдохнула она сквозь зубы. — Всё время рядом.
Он молчал, смотрел на дорогу, где снег кружил в свете фар. Не ответил. Но она видела: по напряжённым плечам, по тому, как он наклонился вперёд, как дышал — он боится. Боится за неё. Боится не успеть.
продолжение