Тарас снял ткань и взял в руки лист ватмана. На нём мягким карандашом был нарисован эскиз: колыбель из липы, с высокими бортиками и плавными линиями. По краям вились резные птицы — жар-птицы с распахнутыми крыльями, древний символ защиты, который использовали ещё его прадед и прапрадед, мастера-краснодеревщики из Городца.
Он начал этот эскиз месяц назад. Не знал зачем — руки сами потянулись к карандашу одной весенней ночью. Рисовал и думал о Дусе, о том, какой бы она была бабушкой. Наверное, баловала бы внуков пирогами и сказками, шила бы им одежду — она умела, хоть и не любила хвастаться.
Теперь он знал, зачем рисовал.
Когда Тарас вернулся на кухню, Лада пила чай маленькими глотками. Увидев эскиз, замерла.
— Это… для малыша?
— Для твоего малыша, — поправил Тарас и положил лист на стол. — Начал делать, чувствовал, что понадобится.
Лада провела пальцами по рисунку, обводя контуры птиц. Слёзы навернулись на глаза — светлые, почти радостные.
— Спасибо, пап.
Она обняла его крепко, благодарно, и он почувствовал: в груди разливается тихое, упрямое счастье. Несмотря ни на что.
Утром Лада проснулась в своей комнате, той самой, где прошло детство и юность. Обои в мелкий цветочек выцвели, но всё ещё держались крепко. На полке стояли школьные учебники, пузырёк духов, который она когда-то выпросила у отца на день рождения. Фотография матери смотрела со стены: молодая Дуся с ромашками, 2008 год, за месяц до последнего лета.
Лада подошла к окну. Двор просыпался вместе с ней: петух у соседей, мычание коровы вдали, воробьи на яблоне. Май в Криушах пах черёмухой.
— Дома, — подумала она и удивилась, как легко снова обрело смысл это слово.
После завтрака отец уехал за смену — гнал молоко на МАЗе в райцентр. Лада осталась одна и пошла в магазин: холодильник пустоват, надо купить продуктов. Сельмаг прятался в старом низеньком доме меж клубом и почтой. Внутри было тесно, пахло колбасой и стиральным порошком.
За прилавком сидела Зоя Фроловна, шестьдесят пять лет, химическая завивка, острый взгляд.
— А, Ладка! — глаза Зои вспыхнули любопытством. — Погостить, значит, приехала? Или на совсем?
— На совсем, — сдержанно ответила Лада, разглядывая полки с крупами.
— Ого! — Зоя наклонилась на прилавок, не скрывая удивления. — А в городе-то, говорят, работала? В какой-то модной кафешке?
Лада почувствовала, как лицо заливается жаром. Руки сжались в кулаки, но она заставила себя расслабить пальцы.
— Не сложилось, — коротко бросила она, взяла с полки буханку.
— Не сложилось, — протянула Зоя, и в голосе прозвучал прозрачный подтекст. — Интересно. Молодая, здоровая девка, а работа не сложилась… Странно, правда, девоньки?
Последнее адресовалось двум женщинам у входа, соседкам с зелеными пакетами и пачкой сигарет.
Те захихикали, переглянулись. Лада молча отсчитала деньги, положила на прилавок и взяла пакет с покупками. Когда выходила, за спиной донеслось:
— Смотрите, наша Ладка вернулась. Интересно, почему так резко, а?
Хихиканье стало громче.
Лада вышла на улицу и остановилась у крыльца, прислонившись к перилам. Дышала глубоко, стараясь унять дрожь в руках. Слова Зои жгли, как крапива: мелко, подло, больно.
— Ладушка, — окликнул её тихий голос.
Она обернулась. Тётя Валя, соседка, семидесяти с лишним лет, ковыляла по тропинке с палочкой. Лицо её было изборождено морщинами, но глаза смотрели добро и участливо.
— Как ты, девонька?
Старушка подошла ближе, положила тёплую ладонь на плечо Лады.
— Отец говорил, что вернулась. Если что — зови, помогу, чем смогу.
Лада кивнула, и слёзы предательски навернулись на глаза. От контраста — злобы Зои и этой простой, бескорыстной доброты.
— Спасибо, тётя Валя, — прошептала она.
Старушка похлопала её по руке:
— Не слушай, кто что говорит. Живи своим умом. Главное, чтобы совесть чиста была.
Лада смотрела ей вслед и думала: да, слухи пойдут. Зоя растрезвонит по всему селу, приврёт что-нибудь для красного словца… Но пусть. Она ничего плохого не сделала. Просто полюбила не того. Больше не ошибусь, пообещала сама себе. Больше никогда.
Спасением оказалась Есения. Подруга позвонила вечером, голос бодрый, деловой:
— Лад, слушай сюда! Моя мама, Лариса Борисовна, увольняется — артрит. Руки совсем отказывают. Ищет замену в библиотеку. Хочешь?
— В библиотеку? — Лада переспросила, не веря ушам.
— Ага. Зарплата копеечная, конечно — девятнадцать с половиной. Но работа спокойная, сидячая. Для тебя сейчас — самое то. Завтра подойди, поговорите.
Лада легла спать с чувством, что жизнь, может быть, не сломалась окончательно. Может, просто пошла по другому пути.
Библиотека стояла в центре села, рядом с клубом. Одноэтажное деревянное здание шестидесятых годов, когда-то выкрашенное в весёлый жёлтый цвет, теперь облупившийся. Крыльцо скрипело под ногами, дверь открывалась туго, но внутри царила особая атмосфера — тишина, пропитанная запахом старых книг, пыли и времени…
Лада переступила порог библиотеки и вздохнула полной грудью. Сколько часов она провела здесь в детстве? Сидела в углу на продавленном диванчике, читала Грина и Беляева, мечтала о дальних странах.
— Ладочка, — из-за стойки выглянула Лариса Борисовна, мать Есении, седая, в очках на цепочке, с мягкой улыбкой. — Сеня сказала, что хочешь работать. Я так рада! Знаю тебя с пелёнок, девочка ответственная. Проходи, поговорим.
Они сели за старый стол в читальном зале. Лариса налила чай из термоса, придвинула вазочку с печеньем.
— Работа простая, — начала она, загибая пальцы. — Выдача книг, приём, оформление формуляров. Раз в квартал делаем заказ новинок, хотя новинок, честно говоря, мало: бюджет скромный. Иногда чинишь книги — подклеить, переплёт поправить. График с десяти до шести, выходные — воскресенье и понедельник. Посетителей немного: бабушки берут детективы, школьники — на доклады, редко кто ещё.
— А зарплата? — робко спросила Лада.
— Девятнадцать с половиной, — вздохнула Лариса. — Бюджетная ставка, ничего не поделаешь. Но работа спокойная, можно книжки читать, когда народу нет.
Лада быстро посчитала в уме: немного, конечно. Но жить с отцом — значит, не платить за жильё, еда из огорода, на детские вещи хватит, если экономить.
— Я согласна, — сказала она твёрдо.
Лариса улыбнулась:
— Вот и славно. Тогда давай оформим бумаги. И знаешь, Ладушка… — она положила руку поверх её ладони. — Выйдешь в декрет — найдём кого-то временно. А потом, если захочешь, вернёшься. Эта работа никуда не убежит.
Слёзы снова подступили к горлу — оттого, что кто-то думает о её будущем, планирует с ней, верит в неё.
— Спасибо, — прошептала Лада.
Первый рабочий день оказался долгим, но странно успокаивающим. Лариса водила её по залам, объясняя, где что лежит. Детская литература — справа, классика — слева, современная проза у окна. Стеллажи из тёмного дерева, потёртые до блеска поколениями читателей. На стенах — портреты Пушкина, Толстого, Чехова: немного выцветшие, но глядящие строго и вдохновляюще.
— Вот картотека, — Лариса показала на деревянные ящики с карточками. — Да, знаю, старомодно. Компьютер есть, но он древний, Windows тормозит страшно. Но библиотечная система на нём работает, это главное. Научу, ничего сложного.
Лада села за старый монитор, слушая инструкции. Поиск по автору, по названию, регистрация читателя — всё элементарно. Пальцы сами скользили по клавишам, и вдруг она поймала себя на мысли: здесь хорошо. Тихо. Безопасно.
Вечером, возвращаясь домой по просёлку, Лада увидела отца у ворот. Он чинил калитку, насвистывая что-то себе под нос.
— Ну как? — спросил он, выпрямляясь.
— Взяли, — улыбнулась Лада. — С понедельника выхожу.
Тарас кивнул, и в глазах его мелькнуло облегчение:
— Вот и хорошо. Дело есть, на ногах стоишь.
Они вошли в дом вместе. На плите уже булькал суп, на столе лежал свежий хлеб. Лада села, устало сняла туфли, потерла ступни. Отец поставил перед ней тарелку, плеснул из ковша наваристого бульона с картошкой и морковью:
— Ешь. Тебе сейчас вдвойне надо.
Она ела, и с каждой ложкой чувствовала, как возвращаются силы — не только физические. Что-то внутри теплело, оттаивало. Может быть, это и называется исцелением: маленькие шаги, тихие дни, руки близких, протянутые вовремя.
За окном сгущалась июньская ночь. Где-то в лесу кричала сова, а в доме горел свет, пахло супом и хлебом, а отец улыбался своей редкой, тёплой улыбкой.
Лада положила руку на живот — там, под сердцем, билась новая жизнь. Крошечная, беззащитная. Её жизнь.
«Я справлюсь», — подумала она.
«Мы справимся».
И впервые за долгое время поверила в это по-настоящему.
продолжение 👇