Предыдущая часть:
Сразу после тихого часа началась подготовка к празднику осени. Воспитатель разучивала танец, а Катя сидела в углу с тремя артистами, которые должны были читать стихи.
— Ну-ка, Артём, давай-ка ещё разок. Унылая пора.
— Унылая кора.
— Не кора, а пора, — смеялась Катя. — Очей очарование!
Она отдавала себя этим детям без остатка. Их чистая, бесхитростная любовь лечила её израненную душу. А в это самое время в калитку их домика на окраине города тихонько постучали. Игорь Михайлович стоял, переминаясь с ноги на ногу. Бездомный скиталец трижды проходил мимо этого дома, так и не решаясь войти. Но щенок, которого он прижимал к груди, снова задрожал от холода. Дверь открыла Елена Владимировна, увидела его и всё поняла.
— Игорь Михайлович, проходите, не стойте на ветру. Катя звонила, я вас жду. Ох, какое чудо.
Она тут же протянула руки к щенку.
— Господи, он же весь продрогший.
Она взяла щенка и понесла его в дом.
— Паша, Пашуль, смотри, что у нас.
Сын, бледный, с горлом, перевязанным старым маминым шарфом, вышел из своей комнаты, а увидев щенка, мальчик кашлянул.
— Можно? — просипел он.
— Конечно, можно.
Елена Владимировна быстро принесла старый тазик, постелила в него тёплую тряпку и налила в блюдце тёплого молока. Щенок припал к угощению.
— Он прямо как пушок, — прошептал Паша, осторожно погладив малыша одним пальцем.
— Пушок, — усмехнулась Елена Владимировна. — Интересное имя. Ну пусть будет Пушок.
Она повернулась к гостю, который всё ещё смущённо топтался в прихожей.
— Игорь Михайлович, вот ключ от флигеля. Он там во дворе. Располагайтесь. Там есть умывальник, плитка. Я вам сейчас принесу чистое бельё и что-нибудь поесть.
Мужчина кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Когда он ушёл, Елена Владимировна принесла ему горячего супа и полотенца. Флигель был скромным, но чистым. Вернувшись в дом, она застала мужчину в гостиной. Он стоял перед старым, но ухоженным роялем, который занимал добрую половину комнаты.
— Вы играете? — спросил он тихо.
Елена Владимировна смущённо покраснела.
— Давно уже в школе преподаю. А так... — она махнула рукой, — окончила музыкалку, потом консерваторию, о сцене мечтала.
— И что же?
Гость смотрел на неё с неподдельным интересом.
— А то... — горько усмехнулась она. — Не задалась карьера. Ранняя беременность, которая очень плохо закончилась, а жених просто испарился. Потом депрессия была.
Елена Владимировна вдруг поняла, что рассказывает совершенно незнакомому человеку то, о чём молчала годами.
— Ну вот так.
Игорь Михайлович смотрел на неё, и в его голубых глазах стояли слёзы. Он с уважением смотрел на эту хрупкую женщину, которая казалась ему образцом силы и достоинства. При этом о себе он не сказал ни слова, словно не существовало его прошлого и словно оно было стёрто, и ему было за него стыдно. Повисла тишина.
— Елена Владимировна, — с трудом подавив смущение, попросил Игорь. — Не сочтите за наглость, но не могли бы вы что-нибудь сыграть?
— Ой, да вы что? — она отмахнулась. — Я сто лет ни для кого не играла.
— Пожалуйста.
Она села за рояль. Её пальцы, привыкшие к вальсам для учеников, неуверенно коснулись клавиш, а потом, закрыв глаза, она заиграла. Это был Ноктюрн Шопена, тот самый, который она готовила для выпускного экзамена в консерватории. Музыка заполнила комнату, и когда она взяла последний печальный аккорд, послышался тихий всхлип.
Игорь Михайлович стоял у окна и плакал, не стесняясь. Губы его дрожали. Елена Владимировна всё поняла. Этот человек явно хорошо разбирался в музыке. Ну что с ним такого произошло?
В это время Катя на прогулке позвонила маме.
— Ну как вы? Как Паша? Кашляет?
Мама ответила, что гость уже пришёл, и они назвали щенка Пушком. Катя улыбнулась.
— Ой, Пашка, наверное, счастлив, да? А девчонки пришли?
Она отвела взгляд от телефона, положила его на стол и медленно села, уставившись в пол, когда мама рассказала, что девочек снова дразнят в школе.
— Что, опять дразнят? Поняла, мама. Я поговорю с ними вечером.
Екатерина положила трубку.
Варя и Ксюша были похожи на Надежду. Тоненькие, как веточки, и очень ранимые. Сергей всегда их недолюбливал, никогда не повышал на них голос, а просто их не замечал. Словно малышки были частью интерьера. Пашу, по сути, отец тоже не замечал. Вечно пропадал на работе.
Как же давно это было. Но с другой стороны, словно случилось вчера. Их первая квартира, крошечная двушка на последнем этаже хрущёвки с вечно протекающей крышей и кухонькой, где едва помещались двое.
Они были пьяны, но не от вина, а от молодости, любви и запаха друг друга. Сергей, тогда ещё не Сергей Сергеевич, а просто Серёжа, был молодым голодным волком. Начинающий менеджер, полный идей, амбиций и этой всепоглощающей, бурлящей энергии, которая так завораживала её. Она, выпускница колледжа, была его тихой гаванью. Её страстью всегда были фиалки.
Их единственный подоконник был уставлен горшочками. Нежные, бархатные, капризные цветы. Катя могла часами возиться с ними, пересаживая, поливая и что-то им шепча.
— Ну что ты с ними нянькаешься, как с детьми? — смеялся Сергей, входя на кухню и прижимая её к себе.
От него всегда пахло дорогим парфюмом и морозом.
— Ты лучше меня бы так поливала вниманием.
— Серёжа, не мешай, — отмахивалась она, смеясь. — Это голубой дракон. Он такой редкий, еле достала.
— Это ты у меня редкая.
Он целовал её в макушку, а она таяла. В их быту было больше энтузиазма, чем денег. Они вместе клеили обои, и Сергей, перемазанный клеем, взгромоздил её на стремянку и целовал, пока рулон не свалился в ведро.
Они готовили ужин. Сергей отвечал за мясо, а она за всё остальное. Они засыпали в обнимку на скрипучем диване, строя при этом разные планы.
— А потом, Катя, у меня будет свой офис. Не конура, а метров сто и стеклянная стена. И ты у меня будешь? — задумчиво говорил Сергей.
— Кем? — шептала она, целуя его в подбородок.
— Моей. Просто моей. Чтобы я приходил домой, а дома пахло вот так. Тобой и пирогами.
Катя не обижалась. Она была рада пахнуть пирогами и работать няней в детском саду. Она обожала ребят.
Была у неё одна слабость, фобия, которая делала её, сильную и спокойную, похожей на испуганного котёнка. Катя панически боялась грозы. Наследство от бабушки, которую в детстве едва не убила молния.
При первых раскатах грома Катя бледнела, закрывала окна, задёргивала шторы, выключала все электроприборы и забивалась в угол дивана, зажав уши.
— Ну ты чего, малыш? — Сергей находил её в темноте. — Это же просто погода.
— Страшно, — шептала Екатерина, дрожа, когда за окном сверкало.
— А мне нет, — хвастливо говорил Сергей.
Он укутывал её в плед, обнимал и громко рассказывал анекдоты или свои бизнес-планы, перекрывая гул стихии.
Катя, уткнувшись в его сильное плечо, сразу успокаивалась. Сергей был её громоотводом и каменной стеной одновременно. Но всё изменилось с беременностью. Две полоски на тесте, которые она разглядывала в пять утра, не веря своим глазам, и разбудила его.
— Серёжа, Серёжа, проснись.
— Что, горим? — сонно пробормотал муж.
— Кажется, у нас будет малыш.
Сергей проснулся мгновенно. Сон как рукой сняло. Он смотрел на тест, потом на неё, потом снова на тест, а затем схватил Катю на руки и закружил по крошечной комнате, сбивая горшки с фиалками.
— Катюша, да ты моя золотая, у меня... у меня будет сын.
— Почему сразу сын? — смеялась она, пытаясь спасти уцелевшие цветы.
— Сын Петров, наследник, я знаю.
Беременность оказалась сложной с самого начала, словно маленький Паша уже тогда показывал свой характер. На восьмой неделе её скрутил резкий спазм. Она заметила кровь. Сергей прилетел домой через двадцать минут, сорвавшись с какой-то важной встречи. Бледный, как полотно.
Он не говорил ни слова, молча схватил её в охапку, как была в домашнем халате, и сам повёз в больницу, нарушая все правила. Вердикт врача в приёмном покое был сухим. Угроза срыва, сильный тонус. Если хотите сохранить — полный постельный режим, не вставать вообще, только в туалет и обратно. Остальное время — лежать.
Катя лежала неделю, две, месяц. Мир сузился до потолка с трещиной, похожей на карту, до запаха больничной еды, которой она не могла есть, и до тихого тикания часов. Поначалу Сергей приезжал каждый день, привозил ей любимые йогурты, читал вслух дурацкие журналы, просто держал её за руку.
— Ты как, котёнок, лежим?
— Серёжа, так долго, а кажется, целая вечность прошла. Я домой хочу, правда?
— Лежи ради него, ради Петрова младшего. Я всё решил.
Через две недели он стал появляться реже.
— Катя, такой завал на работе, понимаешь? Мне же теперь за троих пахать. А ты лежи. Я сестре твоей двоюродной позвонил, она тебе поесть привезёт.
Затем Сергей достал ей ноутбук.
— Развлекайся.
Катя смотрела фильмы, читала, но тоска становилась лишь сильнее. Она боялась пошевелиться, боялась чихнуть, ведь каждая жилка в её теле была натянута в ожидании беды. Она была слабой, испуганной, зависимой.
Когда наконец её выписали домой с наказом беречь себя как хрустальную вазу, Катя была уже на четвёртом месяце. Быт изменился. Сергей стал более резким, нанял женщину для уборки.
— Серёжа, зачем? Я сама могу, — сказала она.
— Тебе дышать-то можно? Нет, Катя, лежи, отдыхай, — усмехнулся он.
Её фиалки, оставленные без присмотра, почти все погибли. Роды же оказались настоящим испытанием.
Длились без малого четырнадцать часов. Были обвитие и слабая родовая деятельность. Но когда раздался первый оглушительный крик и ей положили этот маленький сморщенный фиолетовый комочек, она забыла обо всём.
— Мальчик, — сказала акушерка. — Три девятьсот.
Сергей приехал в палату с букетом, который был больше него самого. Сто одна красная роза.
— Ну, Катя, ну ты.
Он был растроган.
— Спасибо, сын Петров. Я же говорил.
Сергей посмотрел на младенца, который спал в кювезе.
— На меня похож, — уверенно заявил он. — Но нос мой.
— Да у него ещё и носа-то толком нет, — прошептала Катя, обессиленная, но счастливая.
— Есть, есть мой нос.
В этот момент зазвонил его телефон.
— Да. Сергей, да, принял, сын. А, спасибо. Нет, я могу, через час буду.
Сергей остался еще немного, но потом уехал на работу из роддома.
Жизнь с Пашей наполнилась запахами молока, бессонными ночами, паникой от колик и бесконечной всепоглощающей нежностью. Катя буквально растворилась в материнстве. Она обожала быть мамой. Сергей же любил выглядеть отцом больше на людях. Он купил самую дорогую коляску, самые модные ползунки и гордо катил сына по парку, но от силы минут десять.
— Катя, забери, он пахнет.
— Серёжа, это же ребёнок, он и должен пахнуть. Подгузник поменяй.
Его брови поползли вверх.
— Я не умею. Давай лучше ты, а я пойду поработаю. Нам ведь на новую коляску зарабатывать надо.
Вскоре бизнес мужа быстро пошёл в гору.
Он стал Сергеем Сергеевичем и приходил домой, когда сын уже спал. Целовал его в макушку, вдыхал сонный детский запах и шёл в кабинет проверить почту.
— Серёжа, ты совсем нас не видишь, — жаловалась Екатерина, встречая его ужином в одиннадцать вечера.
— Но я же работаю, — он устало потирал виски. — Кто-то должен оплачивать жильё, няню опять же.
Они тогда как раз переехали в трёшку в хорошем районе.
— Да не нужна няня, я сама, — возражала Катя.
— Ты же работаешь. Хотя это как хобби. Ну а я строю империю для вас.
Сергей уже тогда говорил "для вас", словно отделяя себя от жены и сына. Когда Паше исполнилось пять, со стороны они выглядели идеальной семьёй. Успешный, красивый муж, очаровательная тихая жена и умный воспитанный сын, как из рекламы. А потом раздался звонок. Был ноябрь, шёл ледяной дождь, переходящий в снег. За окном завывало. Она как раз укладывала Пашу. Внезапно высветился незнакомый номер.
— Екатерину Викторовну можно?
— Да, я вас слушаю.
— Это из следственного комитета. На трассе произошла авария. Надежда, она ведь была вашей подругой, верно? Вам нужно приехать на опознание.
Она замерла у окна, прижав ладонь ко рту, и долго смотрела на размытые капли дождя на стекле, не в силах пошевелиться. Катя не помнила, как оделась и вызвала такси в морг. Помнила только звенящую тишину в ушах и холод. Надя, её Надюша, подружка-хохотушка, без пяти минут сестрёнка, которую она выбрала сама. И вот погибла вместе с мужем почти мгновенно. А девочки?
— Девочки были в машине.
Это был первый вопрос, который Екатерина смогла задать следователю.
— Слава богу, нет. Остались дома, приболели. Сейчас они во временном детском приёмнике.
Катя приехала домой, когда Сергей уже спал. Она не стала его будить и, сев у окна, долго смотрела в тёмное, словно плачущее дождём окно.
А утром, когда муж, свежий, пахнущий дорогим мылом, пил свой кофе, сказала:
— Надя и Андрей погибли.
— Что? — он поперхнулся. — Как? Это что, авария на трассе? Что в новостях? Да, господи, ужас какой.
Сказав это, Сергей уже тянулся к своему планшету с котировками.
— Сергей, — голос Кати был тихим, но в нём зазвучала решимость, которую он раньше не слышал от неё. — Мы должны забрать девочек.
Продолжение :