Для Баку последние годы руководства СССР Сталиным — это прежде всего шикарные здания сталинского ампира, которые ничем не уступали, а часто превосходили, роскошные дома бакинских миллионеров дореволюционной поры. Трудно представить, каким бы был город, если бы эта градостроительная тенденция продолжилась еще хотя бы на десяток лет.
Но в 1953 году Сталин умирает, в 1956-м расстреливают Мир Джафара Багирова, а пришедший к власти Хрущев выступает с разгромной критикой сталинской архитектуры. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве» завершает историю ампира в Баку.
Это все достаточно хорошо известно. Много меньше информации о жизни бакинцев того периода. Журналисты и писатели пишут по разному: одни, расписывают "ужасы режима", другие — рассказывают о "счастье советского бытия", тем ценнее воспоминания обычного бакинского паренька, покинувшего город как раз в 1953 году.
Я воспользовался этим комментарием, чтобы продолжить серию статей-воспоминаний Михаила Карачинского.
Бакинские увлечения Михаила (1946–1953 годы)
Мише Карачинскому в 1946 году было 13 лет, из Баку он уехал в двадцать. Как раз в год кончины Сталина, а это значит, что воспоминания о его бакинской жизни того периода не смазаны более поздними, что делает их по-своему уникальными.
Футбол
Мое детство - не только музыка, школа, война. Это еще и футбол. Сказать, что послевоенные бакинские мальчишки любили футбол значит, ничего не сказать. Футбол был нашей религией, единственной страстью. Надо было видеть, какие баталии разыгрывались на школьных дворах, пустырях, да в любых местах, где находилась свободная площадка длиной 10-15 метров и четыре камешка, изображавших ворота. И, конечно, мы не пропускали ни одной трансляции репортажей футбольных матчей по радио, которые вёл неподражаемый Вадим Синявский.
Впрочем, в Баку даже была своя команда, и мы, конечно, были ее преданными болельщиками.
Я помню, как после войны, может, году в 1948-м, в Баку приехало московское «Торпедо». Голкипером был легендарный вратарь Анатолий Акимов, в защите играл настоящий испанец Августин Гомес. Он был из испанских детей, которых мы «спасали» от Франко. Стадион на три-четыре тысячи мест полностью заполнен. Мы, мальчишки, тоже как-то попали, без билетов, конечно. Люди сидели на трибунах, в проходах, на лестницах, на ограде стадиона... Нам, безбилетникам досталась беговая дорожка вокруг поля. Мы впервые увидели настоящий, мастерский футбол. Он не был таким жестоким, как сегодня, в нем ещё сохранялся дух английского джентльменства. Игроки уважали друг друга, уважали зрителей и никаких провокаций болельщиков тогда и быть не могло, люди на трибунах тоже вели себя с достоинством. Никому в голову не могло прийти обидеть рядом сидящего только за то, что он болеет за другую команду. Это был красивый, высококлассный и очень интеллигентный футбол. Джентльменство игроков заключалось и в том, чтобы не бить лежачего.
Московские игроки понимали, что их уровень выше, и играли так, чтобы не скомпрометировать местную команду в глазах её болельщиков. Они выиграли, конечно, но счёт не был унизительным для бакинцев.
Похоже, что Карачинский ошибся. В 1948 году бакинский "Нефтяник" еще играл в Первой лиге и только на следующий год попал в Высшую, где мог встретиться с московскими торпедовцами. Но те две встречи закончились со счетом 1:1 и 1:0.
В Кубке же СССР команды не встречались.
Кстати, в том сезоне лучшим бомбардиром стал Никита Симоньян, который умер вчера на сотом году жизни.
Так же интеллигентно играли бразильцы в Москве, когда они встречались со сборной СССР на Центральном стадионе им. Ленина в Лужниках в 1965 году. Я попал на этот матч. Да, мне посчастливилось увидеть живого Пеле, но, кроме Пеле на поле вышел великий Гарринча! У него одна нога была короче другой, и он демонстрировал с мячом финты, которые ни один защитник не мог предугадать. Бразильцы выиграли 3:0, но наши футболисты выглядели вполне достойно.
А самое первое футбольное воспоминание относится к 1945 году. Только что окончилась война, и страна-родоначальница футбола Англия пригласила в гости команду страны-победительницы. Этой командой оказалось московское «Динамо». Телевидения тогда ещё не существовало, но это не помешало болельщикам насладиться триумфом наших футболистов. 19:9 - с такой разницей забитых и пропущенных мячей закончилось турне динамовцев, не проигравших ни одной игры. А увидеть воочию, как они побеждали, можно было в каждом бакинском кинотеатре перед каждым сеансом в специальных выпусках киножурнала «Новости дня».
Училище
После седьмого класса я поступил в музыкальное училище: закончил на все пятерки музыкальную школу, и педагоги в один голос повторяли, что мне обязательно нужно учиться музыке дальше. На вступительных экзаменах в училище я тоже получил одни пятерки, и меня приняли туда с распростертыми объятиями. Обычную школу я, тем не менее, решил не бросать, и три года проучился одновременно и в школе, и в училище. Как успевал одному богу известно. Я прибегал из школы, благо она была недалеко от дома, швырял портфель с учебниками и мчался в училище. Там я находился до конца дня, а вечером шел на бакинский бульвар, вот уж где была настоящая жизнь... Можно было, конечно, бросить школу и учиться только в училище - там тоже были общеобразовательные предметы. Но их было всего четыре или пять, и преподавались они гораздо слабее, чем в школе. Я решил, что необходимо окончить нормальную школу, потому что не был уверен, что музыка - это именно то, чем я буду заниматься всю жизнь.
И только на последнем курсе училища я понял, что музыка и есть моё призвание.
Радиоприемник
Жили мы трудно, мамина зарплата была рублей 800-900 (старыми деньгами), и моя стипендия 120 рублей. Я мечтал о радиоприемнике, бесконечно донимал этим маму. У соседей тети Розы и дяди Гриши, тех самых, у кого сын не вернулся с фронта, был большой радиоприемник, и главное — оттуда звучала музыка. На время войны приемник у них, как и у всех, отобрали, но потом вернули. У тети Розы он стоял на небольшом столике, накрытый вышитой салфеткой. Официальные передачи, которые большую часть дня звучали из эфира, мало кого интересовали, подобной информации трудящимся и интеллигенции с лихвой хватало на политзанятиях, тем более что тогда никакого выбора не было, а была одна-единственная государственная радиостанция. Мне же казалось, что радио вообще нужно только для классической музыки. «Вражеские голоса» мы слушать не могли - все глушилось. Когда попадали на какую-то запрещенную волну, раздавался истошный рев, представлявший чрезвычайную опасность для барабанных перепонок неосторожного слушателя.
В свободное время я ходил по магазинам и рассматривал радиоприёмники. Тогда в продаже были только две модели: «СИ-235» и «СВД». У «СВД» был более аристократический вид, он свидетельствовал о вашем достатке и уверенности в завтрашнем дне. Стоили эти приёмники 700–800 рублей.
И вот однажды, когда я только-только поступил в училище и у меня стали зарождаться робкие мысли о персональном концертном зале на собственном письменном столе, я увидел в небольшом универсальном магазине свою мечту. В отделе радиотоваров, на одной полке с СИ и СВД, стоял небольшой приёмник рижской фирмы «Радиотехника», который стоил всего триста с небольшим рублей. Меня аж пот прошиб, я понял: три стипендии — и он мой! Первая же моя стипендия была отложена в фонд частной постройки. В день получения следующей мама пришла с работы довольно поздно. «Дали тебе стипендию?» — «Да, дали». — «Вот еще деньги. Иди, покупай». Следующим утром новенький радиоприёмник стоял на моём столе.
Какой же это был праздник души! Мой приёмник был в металлическом корпусе, я такое видел первый и последний раз в жизни — обычно эти чудеса делали из натурального дерева. Но работал мой приёмник так, что я им только восхищался. Изумительно!
Взросление
В Баку не было культурной среды. Да, я перечитал почти всю библиотеку Якова Марковича, там были и художественные альбомы, и исторические книги… Но музеев в Баку, пожалуй, не было. Я припоминаю единственный в Баку музей Низами — но мне туда идти почему-то не хотелось.
Было и четыре театра: Оперы и балета, Драматический, Русский и Музыкальной комедии. Но никаких памятников старины, иных музеев, ничего, что должно окружать ребенка и впитываться с детства — ничего этого, к сожалению, в нашем городе не было.
Двадцать лет прожил я в Баку и представить себе не мог, что существует такое отношение к своей истории.
Всё совпало: я поступил в училище, у меня появился радиоприёмник — я попал в мир музыки. До этого я жил словно за стеной. В музыкальной школе я никакой музыки не слышал: приемников и пластинок ни у кого не было, я слышал только то, что играл сам, или тот ученик, что занимался передо мной. В музыкальном училище я впервые услышал настоящую музыку.
Сегодня в это невозможно поверить, но я, закончивший музыкальную школу на «отлично», впервые познакомился с музыкой Вивальди только на первом курсе училища, когда стал разучивать его знаменитый ля-минорный концерт.
Музыкальную литературу нам преподавал Захар Яковлевич Стельник. Он старался говорить поменьше, все учебное время отдавая собственной музыке. Никаких звуковоспроизводителей у него в кабинете не было, и все произведения, в том числе симфонические, оперные, хоровые, инструментальные, он сам исполнял на стареньком рояле. Иногда в классе появлялась его жена, прекрасная пианистка, — и тогда они в четыре руки играли концерты и симфонии Моцарта, Гайдна, Бетховена… Захар Яковлевич очень хотел, чтобы мы слушали как можно больше музыки, чтобы мы полюбили саму суть нашей профессии, а не только умели перебирать пальцами по клавишам или водить смычком по струнам.
Вспоминаю, как на четвертом курсе мы всей группой пришли к нему домой — решить поздравить человека, живя в «Крепости» — старом городе, обнесённом крепостной стеной. Там стояли маленькие, вросшие в землю домики X–XII–XV веков… У Захара Яковлевича была богатая коллекция патефонных пластинок, и из старой «Крепости» можно было мгновенно перенестись на сцену театра «Ла Скала» или в концертный зал Берлинской филармонии…
Моим педагогом по специальности стал прекрасный скрипач Михаил Владимирович Рейтх, концертмейстер (первая скрипка) Азербайджанского Государственного симфонического оркестра, которым в то время руководил уникальный дирижёр Лео Гинзбург. Это был очень сильный, профессиональный оркестр, которым гордился город.
В 1950-м году я окончил общеобразовательную школу, оставался лишь год училища. Казалось, свободного времени должно появиться больше. Но меня вместе с близким другом Игорем Комоловым тут же пригласили в оркестр бакинского Театра оперы и балета. Это был первый значительный шаг на тернистом пути будущего профессионала.
Довольно обширный оперный репертуар вёл дирижёр Трахимович, балетные же спектакли шли под управлением Афрасияба Бадалбейли, дирижёра и композитора, создателя первого (и тогда единственного) азербайджанского балета «Гыз галасы» («Девичья башня»). Когда много лет спустя мне довелось увидеть за дирижёрским пультом Зубина Мету, я поразился, насколько они похожи, причем не только внешне...
И самые светлые воспоминания от года работы в оркестре уникальный музыкант Гурбан Примов, который виртуозно играл на азербайджанском народном инструменте таре. Слушая его мугамы, зал стонал от восхищения. Но, помимо своих недюжинных музыкальных достоинств, Примов обладал ещё и поистине одесским чувством юмора.
В оркестре мне дали зарплату - 600 рублей в месяц, и это была суще- ственная прибавка к нашему бюджету. Мы начали чувствовать себя посвободней.
Пиковая дама
Сдав выпускные экзамены в училище и дождавшись отпуска в театре, Мы с Игорем Комоловым решили поехать в Москву.
Дело было летом, и мы отправились - в поезде из стареньких вагончиков, которые тянул за собой древний паровоз. Ехали мы трое суток, окна в вагоне открыты, весь дым и угольная пыль летят в лицо... В Москву приехали черные, как негры. Но нам было по 18 лет, и вся эта копоть не имела значения... Остановились где-то у родственников Игоря в Перловке, под Москвой, но туда приезжали только ночевать. Мы целыми днями бродили по Москве, открывая для себя новый мир. И вот однажды забрели в какой-то магазинчик на площади Дзержинского (сейчас Лубянская). Она вся была застроена, Политехнического музея даже видно не было перед ним был узенький квартал одно-двухэтажных строений. В одном из этих домиков и располагался небольшой Магазин музыкальных товаров, где продавались инструменты и пластинки. А я уже к тому времени был «болен» пластинками, даже сам соорудил проигрыватель купить настоящий было большой проблемой.
Любуюсь огромным ассортиментом записей классической музыки и вдруг вижу - моя любимая «Пиковая дама» Чайковского, 22 диска-гиганта! Тогда стандартная пластинка звучала 3-3,5 минуты, а пла- стинка-гигант весом в добрых полкило - целых 5 или 6 минут, потом пластинку надо было переворачивать. И я, недолго думая, выкладываю последние гроши и покупаю две тяжеленные картонные коробки. Как дотащил до вокзала, потом в Баку до дома, не помню.
Но это было такое наслаждение - слушать оперу у себя в квартире...
Борьба за национальные кадры
Я, конечно, предполагал поступить в консерваторию. Но именно в год, когда я окончил училище, в Азербайджане началась кампания по продвижению национальных кадров.
Что и говорить, в азербайджанской культуре, да и в самом Баку, национальных кадров явно не хватало. Баку был крупным европейским интернациональным городом, в котором, кроме азербайджанцев, жили русские, евреи, армяне, греки - кого там только не было.
Возможно, поэтому в Баку незаметно прошла кампания по борьбе с космополитами - нас, во всяком случае, это никак не коснулось. Вот кампания по насаждению национальных кадров сыграла серьезную роль в моей жизни, а космополиты или формалисты в Баку были сродни инопланетянам. Главное, что интересовало власть - азербайджанская у тебя фамилия или нет.
Я не сразу понял, что это конец. Закончил музучилище на «отлично», а у меня даже заявление о приёме в консерваторию не приняли. Но мне казалось, что вся эта нелепая ситуация скоро закончится сама собой, что так не может быть, потому что это абсурд. Я надеялся, что на следующий год поступлю в консерваторию, нужно только переждать его, этот год.
Однако Министерство культуры жестко потребовало, чтобы все вы- пускники музучилища нетитульной национальности уехали из Баку. Hac распределяли на работу в провинциальные музыкальные школы, и это был крах всех моих надежд. Меня стали вызывать в министерство для распределения, но я не откликался. И только, когда пришла судебная повестка, мои иллюзии рассеялись.
Здесь я с автором не соглашусь, хотя безусловно со смертью Сталина возможно и начались указанные тенденции, но распределение по районам бакинцев существовало всегда. Тут дело не в национальности, прописке. С другой стороны, жители районов, после окончания высших и специальных заведений направлялись в Баку.
ПС. На этом бакинская жизнь Михаила закончилась, он выбрал по распределению Степанакерт, потом были Ереван, Москва и отъезд за рубеж.
Несколько снимков из последующей жизни
С супругой через 50 лет после свадьбы:
История заканчивается 2013 годом.
Начало трилогии здесь.