Михаил Карачинский и его фотоархив огромен, может не столько количеством снимков, сколько разнообразием мест, где проходила съемка.
В обнаруженном мною сайте семьи Карачинских представлены две книги: одна автобиографическая, в виде электронной книги, другая — о его поездках по СССР и сделанных там снимках (в обычном веб-формате). Достаточно взглянуть на перечень глав во второй, чтобы понять, какая работа проделана Михаилом.
Недаром в этой книге, названной "Альбом путешествий", первая глава посвящена Азербайджану, ведь автор родился в Баку (в 1933 году) и прожил в городе до 20 лет. Об этой жизни и будет первая часть статьи.
Начало можно прочесть здесь.
Младые годы Михаила Карачинского в Баку
Вынужден вновь предупредить, что скрины с биографической книги обрабатываются программно, я, конечно, пытаюсь подправлять недостатки, но как показала предыдущая статья, некоторые неточности пропускаю. Также сокращаю моменты, которые кажутся мне не очень интересными и важными.
Школа
В сентябре 1941 года я пошел в первый класс. Записывая меня в школу, мама предлагала начать моё обучение со второго класса, но её никто и слушать не стал. А зря.
К восьми годам - в школу тогда брали с восьми — я уже перечитал почти все книги из домашней библиотеки Якова Марковича Полищука, заведующего переплетной мастерской, где работала мама, который к тому же заведовал и книжной лавкой при Союзе писателей Азербайджана.
Он был не только библиофилом, но и человеком удивительной душевной щедрости: возможно, он видел свою миссию в просвещении и добровольно взял шефство над детьми всех своих сотрудников.
Когда же я пришел в первый класс в сентябре 1941 года, мне пришлось рисовать кружочки и палочки. Нужно ли объяснять, что я весь класс на уши поставил.
Весь сентябрь меня через день выставляли за дверь, и, наконец, вызвали в школу маму. Мама спокойно пожала плечами: «Я же вам говорила - ему нужно во второй класс, а то и в третий».
И однажды, уже шел октябрь, во время урока к нам в класс вошёл директор школы. Учительница вызвала меня к доске, я стал отвечать... И директор сразу всё понял. Взял меня за руку: «Собирай свои книжки», - и отвёл во второй класс.
Дома мама строго сказала: «Чтобы я больше ничего такого от учителей не слышала!» - и я решил, что буду стараться вести себя хорошо. Маму я подводить не хотел.
Война
Помнится, как началась война — в Баку как-то сразу не стало молодых мужчин. Все они ушли на фронт. Сын Якова Марковича и Любови Абрамовны Полищуков погиб в первые же дни войны: он был кавалеристом в корпусе генерала Доватора. Изя, единственный сын наших соседей дяди Гриши и тети Розы Степковских, был летчиком - и, естественно, оказался в самом пекле. Тетя Роза, неграмотная портниха, теперь жила только ожиданием почтальона. Когда от Изи приходило письмо, соседи читали его родителям вслух и всем двором радовались, по много раз повторяя для Розы и Гриши каждое словечко их сына. Дядя Гриша работал на швейной фабрике, а тётя Роза подрабатывала, пошивая что-то на дому. Каким-то чудом её не оказалось дома, когда почтальон принёс похоронку на Изю. И соседи - все четыре семьи, совершенно разные люди, разных национальностей и разной культуры, единодушно решили пощадить стариков и скрыть от них гибель единственного сына. Изо дня в день они придумывали объяснения для тети Розы и дяди Гриши, почему нет писем, и обсуждали с родителями самые фантастические варианты судьбы их сына. И никто ни словом, ни взглядом - до последнего их часа не выдал тете Розе и дяде Грише страшную тайну. Степковские скончались, так и не узнав о гибели сына. Я не знаю, правильно ли это было. Но в этом было высшее милосердие.
Баку охраняли, кажется, больше, чем Москву если бы немцам удалось добраться до бакинской нефти, война была бы окончена. В СССР тогда не было другой нефти, кроме бакинской. Я до сих пор помню, что в Баку в то время добывалось 17 миллионов тонн нефти в год. По городу были расклеены плакаты с надписью «А ты помог фронту?» и на одном из этих плакатов было про 17 миллионов тонн... Я запомнил как оказалось, навсегда.
В войну было очень тяжело, физически тяжело. В нашей семье и до войны было не слишком весело, а уж в войну... Очень трудно, очень голодно и очень страшно. Кажется, в начале сорок второго года в Баку уже была слышна канонада. Когда мы впервые её услыхали, в городе началась паника, все решили, что немцы вот-вот войдут в Баку. Каждый день, каждый час привозили новых раненых - в нашей школе зимой устроили госпиталь, и мы видели, как туда вносили этих несчастных. Мы часто заходили в школу проведать раненых это было ужасное зрелище. Страшное. Не приведи господь видеть такие страдания, слышать эти крики...
В какой-то момент я вдруг понял, что уже не помню себя прежнего, довоенного. Война всё вытеснила из памяти, и в девять лет я уже не помнил, каким был в семь. Мы не отсчитывали месяц за месяцем, время словно остановилось - только война, война, голод, война... И я думал, что так теперь будет всегда, что другая жизнь никогда не настанет.
Осенью сорок первого к нам из Одессы приехала тетя Аня, мамина сестра. Приехала сама, без эвакуационного направления, и из-за этого, насколько я помню, не могла ни прописаться, ни устроиться на работу.
Постоянно хотелось есть. Мы получали 150 граммов хлеба по моей детской карточке и 200 или 250 граммов - по маминой рабочей. Тетя Аня не получала ничего. Мама продолжала работать в той же мастерской и брать дополнительные заказы, даже дома по вечерам что-то переплетала. Яков Маркович, зная наше тяжелое положение, подбрасывал ей работу. Так и перебивались. Вспоминаю, как зимой со- рок первого маме удалось выкроить какие-то деньги, и мы пошли на базар покупать хлеб. Мама кружила по базару, выискивая продавца, потом долго торговалась, и, наконец, что-то выторговывала. В детской памяти запечатлелся случай: стоит мужик, прижимает к себе буханку хлеба, а другую руку тянет за деньгами. Мама протягивает деньги - мужик хватает их и бросается бежать, так и не отдав хлеба. И я, маленький, успеваю вцепиться в его пальто и заорать благим матом. Все вокруг подхватили мой крик, мужик перепугался, быстро вынул буханку из-за пазухи, сунул хлеб маме и убежал. Счастливо отделался, а то могли и прибить за такое. А я орал - не потому что хлеба было жаль, я о хлебе и не думал в тот момент. Я не мог вынести, что кто-то обижает мою маму...
День Победы
Это был самый счастливый день моей детской жизни, да и всех вокруг — 9 мая 1945 года. Помню, чуть свет меня растолкала мама: "Вставай!". Я разлепил глаза и слышу невообразимый шум. Люди в исступлении колотят, чем попало, по кастрюлям, банкам, ведрам, и этот грохот - во всех дворах! Я вылетел на улицу и вижу, что возле нашей школы, где был госпиталь, собрались люди, ликуют, обнимаются, целуются! В этот день никто не работал, наверное. Во всяком случае, в школе занятий точно не было. Мне кажется, было часов пять или шесть утра, и весь город светился радостью и счастьем какого-то немыслимого праздника. Праздника долгожданной и такой дорогой ценой доставшейся Победы. Целый день из репродукторов лилась бодрая музыка. Целый день - музыка! Это был день абсолютного восторга и счастья. Война закончилась.
Возвращение в школу
Когда нашу школу забрали под госпиталь, всех учеников раскидали по разным школам. Меня сначала определили в хорошую, престижную школу, но эта школа была очень далеко от дома. Никакого транспорта в Баку практически не было, и нужно было ранним утром идти пешком чуть ли ни через весь город. Мне было восемь лет. Машин тогда почти не было – ну, легковые машины «эмки» были у нескольких партийных бонз, да ещё грузовики ездили... Опасности, я думаю, особой не было, но эти ежедневные многокилометровые путешествия туда и обратно меня здорово выматывали. Тем более, что таких же передвижений по городу предполагали и мои музыкальные занятия. Поэтому, я то ходил в школу, то опаздывал, то вообще прогуливал. Мама меня утром растолкает и - на работу, а собираться я должен был сам. Правда, иногда тетя Аня помогала, но я все равно ходил в школу «пунктиром». И тогда маме удалось перевести меня в школу, которая находилась гораздо ближе, в двух кварталах от дома. Правда, там было тесно, как в муравейнике: в классе сидело и по 45, и по 50 человек, по три-четыре человека за партой, писать, кажется, вовсе не приходилось, да и тетрадей не было. Учились в три смены, последняя смена начиналась в четыре часа. Зимой в это время уже темно. Оканчивались занятия около половины восьмого, и бывало, что на последнем уроке кое-кто засыпал. Это длилось три года, но школьные занятия не прерывались ни на один день. Единственным учителем этой школы, оставшимся в моей памяти, стал преподаватель азербайджанского языка по фамилии Векилов. Если ты выучил заданный урок, то получал «посредственно», то есть «тройку». Не выучил «неудовлетворительно», «два». Наконец, среди учеников нашелся кто-то смелый: «Мюэллим (учитель), почему три?» – «А сколько ты хочешь?» – «Ну, на сколько я ответил?» – «На три» – «Разве нельзя поставить четыре?» – «Запомни, дорогой: ученик знает на 3, на 4 знает педагог, а на 5 - господь бог». Всем это так понравилось, что мы перестали интересоваться оценками.
Осенью 1945 года мы, наконец, вернулись в свою школу. За лето её отмыли, почистили, ликвидируя следы госпиталя, откуда-то привезли разномастные столы - парт не было вообще.
И сидели мы на скамьях, а кому не хватало места сидели на досках, под которые подкладывали что попало. Грифельных досок тоже пока не было, но учителя ухитрялись все объяснять и так.
В седьмом классе к нам в школу пришёл Вениамин Борисович Гринберг, учитель физики. Физика у нас была с шестого класса, и я её ненавидел, как истинный «лирик». Математику тоже терпеть не мог, но там хотя бы можно было что-то сообразить. С физикой же всё было сложнее, тут нужно понимать природу процессов. Я же ничего не понимал, или не хотел понимать. Прежний учитель пришел в школу сразу после фронта. На следующий год его уволили, а может, он и сам ушел, но меня это не утешило. Физику я успел невзлюбить прочно и, как мне казалось, на всю жизнь. Но, когда я оканчивал школу, то готов был встать перед Вениамином Борисовичем на колени. Я преклонялся перед ним. Даже тем ученикам, кто ненавидел его предмет, он сумел растолковать, что такое физика и зачем она нужна простому человеку. За два-три года он организовал в нашей нищей, пустой школе настоящий физический кабинет - с приборами, колбами, спиртовками, со всеми нужными реактивами. Гринбергу даже выделили под эту лабораторию большое помещение на первом этаже, и мы там ставили опыты. Он был влюблен в физику, он не мог без нее жить, он был, выражаясь современным языком, фанатом своего дела. И эта любовь и понимание предмета передались даже такому безнадежному гуманитарию, каким был я.
Был в нашей школе ещё один педагог, о котором я сегодня вспоминаю с теплотой и признательностью учитель русского языка и литературы, наш классный руководитель Иван Осипович Серов. Он был полной противоположностью Гринбергу, может быть, даже и не имел специального филологического образования, но прекрасно знал русскую литературу и обладал абсолютной грамотностью. И самое главное - Иван Осипович был педагогом от Бога. В том, как он умел обращаться и общаться с ордой неуправляемых послевоенных кавказских детей, ему не было равных.
Прошло много лет, но этих учителей я помню прекрасно, и до сих пор им благодарен.
Осталось еще достаточно много: о бакинском футболе, о поступлении в училище, о жизни в Баку 1950-х годов и периоде взросления. Не знаю, продолжу ли серию. Знаю по опыту, что третья статья на ту же тему, как правило, вызывает малый интерес (или Дзен недоволен). А сейчас снимки Баку с текстом из второй книги.
Баку в снимках Карачинского
Все снимки сделаны в 1962 году. Фотографии хотя и выглядят знакомыми, но они уникальны — содержатся только на в книге Михаила Карачинского. Я их, как обычно, обработал и колоризировал.
В моем архиве сохранилось несколько чёрно-белых фотографий старого Баку. На первой из них запечатлен Баксовет – такое название носило здание городской администрации.
В конце XIX — начале ХХ века в Баку появились первые нефтяные скважины. Вместе с ними в Баку росли здания театров, домов кино и развлечений. Миллионеры-счастливцы на собственные средства строили прекрасные здания и особняки. Одним из таких является здание нынешнего Театра оперы и балета.
Фотографируя в Баку Зою с Толей в 1962 году, я сделал снимок на фоне, пожалуй, самых любимых бакинцами зданий, загороженных, к сожалению, более поздними малоэтажными строениями. Это – Девичья башня и дом Гаджинского.
После установления Советской власти в Азербайджане в 20-х годах XX века,в связи со строительством в 1926-м году первой в стране Электрической железной дороги, проектируется и возводится новое здание железнодорожного вокзала.
И еще два снимка из этой серии.
На этом пока все.