Не родись красивой 13
Появление Кондрата в Ольге вызывало тревогу.
Ольга будто сжималась, хотела быть незаметной.
Сидела на табуретке, руки прятала под фартук, глаза опускала.
Кондрат не замечал этого — ходил по избе быстро, говорил громко. Он жил теперь другой жизнью, и вся деревня знала это.
Вместе со Степаном он ходил по дворам, составлял списки, записывал, у кого сколько скотины, кто чем владеет, какие орудия труда в хозяйстве.
Бумаги, чернила, печать — всё это теперь значило больше, чем слово хозяина.
Крестьяне встречали председателя с помощником по- разному. Кто с почтением, кто с недоверием.
Кондрат стоял рядом со Степаном, держал тетрадь, писал быстро, уверенно.
— У Гаврилы две коровы и бык, — говорил Степан.
— Две коровы, бык, — повторял Кондрат, занося в список.
Кондрат шёл вперёд уверенно, не замечая, как за ним остаются тяжёлые взгляды тех, кто был состоятельней, кто накопил добра. Дома рассказывал о прошедшем дне.
— Завиваевы нас чуть на двор впустили. Хотя и так всем известно, что у них скотины полон двор, — говорил Кондрат, горячо, с блеском в глазах. — Две лошади, три коровы, гуси, утки, телята — всё в хозяйстве, и всё теперь в общественное пойдёт. Дядька Петр, как нас увидел, так и позеленел. Кричит, не отдам! А куда он денется? — он даже засмеялся. — Видали мы таких рьяных. Когда у него отец лошадь на делянку просил, что он сказал? «Не дам». А теперь вот, сам не рад будет, что у него её заберут.
— Как же так… заберёте, что ли? — тихо спросила Евдокия, тревожно глядя на сына.
— А ты, мамань, не переживай, — ответил Кондрат уверенно, будто рассуждал о простом, житейском деле. — Забирать мы ничего не будем. Сам приведёт в колхоз. Всё ведь теперь общее, хозяйство — народное. У него, как у всех, останется одна корова, а остальное в общество пойдёт. Всё по справедливости.
Евдокия всплеснула руками:
— Господи… Кондрат, сынок, на тяжёлую дорогу ты встал.
— Чего, мамань? — удивился он, но не сердито, скорее с нежностью, как к ребёнку.
— Да ничего, — вздохнула она. — Справитесь, говоришь… Беда будет.
Кондрат обнял мать за плечи, попытался улыбнуться.
— Не переживай, мамань. Кто-то ведь должен новую жизнь строить. С тобой Колька останется, он всегда при тебе. Полька да Ольга… уже и вовсе не чужая стала.
Он сказал это просто, без задней мысли, но, глянув на девушку, почувствовал, как что-то ёкнуло внутри.
Ольга сидела у окна, пыталась штопать белье бельё, но иголка постоянно колола пальцы. Услышав своё имя, подняла взгляд — на миг, не больше. Но этого мига хватило.
Кондрат заметил, как вспыхнули её щёки, как пальцы дрогнули.
Он отвёл глаза, кашлянул, но потом всё же украдкой посмотрел снова. Ольга сидела, тихая, покорная, и в то же время в ней было что-то светлое, непривычное.
«Красивая девка…» — подумал он. — «Ни одна другая с ней не сравнится».
Он поймал себя на этой мысли и даже рассердился на себя.
Ведь знал — нельзя. Не время и не место думать о таком.
Но чем больше он гнал от себя этот образ, тем настойчивее он возвращался — в голове, в груди, в сердце.
В один из дней объявили собрание.
Ждали районного представителя — говорили, что приедет сам уполномоченный, в шинели, с портфелем.
Всё село с утра гудело, будто пчелиный рой.
После собрания, как уж повелось, молодёжи разрешалось остаться — петь, плясать.
Гармонисты готовились, чистили меха, девки примеряли платки, парни начищали сапоги.
Воздух был сухой, морозный, и вся деревня словно оживала в ожидании вечера.
Полинка с самого утра ходила за матерью хвостиком, уговаривала:
— Мамань, ну можно я пойду? Все девчонки идут!
— Не положено тебе, — отрезала Евдокия. — Мала ещё.
Фрол, что сидел на лавке, подшивая валенки, кивнул в сторону дочери:
— Рано тебе по собраниям шляться. Подрастёшь — пойдёшь.
Он повернулся к Ольге:
— А ты не хочешь пойти с нами? — спросил просто, без нажима.
Ольга подняла глаза, испуганно, будто спросили её о чём-то страшном, и быстро ответила:
— Нет, не хочу, дядя Фрол.
— Ну, гляди, дело твоё, — сказал он. — Никто там тебя не обидит. А кем ты раньше была, никому и в голову не придёт. Сейчас ты такая же, как мы.
— Пусть дома остаются, — вставила Евдокия, — с Полинкой пускай сидят. Так Ольге веселее будет. От греха подальше — нечего людям глаза мозолить, да напоминать лишний раз.
Фрол кивнул:
— Ну и то верно.
К вечеру вся изба наполнилась хлопотами.
Колька принарядился — надел чистую рубаху, новые сапоги. В зеркало не гляделся, но чувствовал себя празднично.
Кондрат ещё с утра ушёл в контору, где готовили бумаги к приезду из района, и домой не заходил.
Колька всё время косился на Ольгу.
Она сидела у окна, шила, тихая, задумчивая.
Ему ужасно хотелось, чтобы она пошла с ними — пусть бы все посмотрели, какая она красивая.
Чтобы потом, на вечеринке, он мог посидеть с ней рядом, а может, даже потанцевать под гармонь.
Он уже представлял, как держит её за руку, как она улыбается.
Но Ольга и слушать не хотела.
— Нет, Николай, не пойду. Не могу, — ответила она тихо на его просьбы.
Он хотел что-то еще сказать, но промолчал.
Понял — не время.
Ладно, будет ещё случай. Зима длинная.
Как-нибудь пригласит её, не на собрание — просто так, по деревне прогуляться.
Собрание началось вечером, когда над селом уже загорались звёзды. В избе яблоку негде было упасть. Сидели старики, мужики , женщины, молодёжь — притихшие, нарядные. В углу, у двери, негромко перебирал меха гармони Степан. Он играл тихо, чтобы время ожидания не казалось долгим.
Дверь распахнулась. Вошёл представитель из района — крупный, плотный мужчина, румяный от мороза, в суконной шинели, с кожаным портфелем в руках. Сразу повеяло холодом и какой-то городской важностью. Он снял перчатки, поклонился коротко, поздоровался громко:
— Здравствуйте, товарищи!
Зал загудел в ответ.
— Здравия желаем! — послышалось со всех сторон. – И вам не хворать.
Он прошёл к столу, сел. За ним следовали Степан Михайлович и Кондрат. Степан дал слово гостю. Голос гостя звучал уверенно, гулко, с привычной интонацией человека, который знает, что за ним — власть.
— Товарищи, жизнь наша теперь будет иной! Народная власть пришла навсегда. Не будет больше богатых и бедных. Все равны, все — хозяева. И земля теперь — ваша, общая, трудовая. Работайте честно — и живите по совести!
Люди сидели тихо. Даже дети перестали шептаться. В избе было слышно, как потрескивают половицы, как скрипит от ветра дверь. Слова районного представителя ложились на сердца ровно, будто дождь на сухую землю. Люди не перебивали, не возражали — слушали. У кого-то лицо светлело, у кого-то, наоборот, темнело от тревоги. Всё о чем говорилось, казалось невозможным: что господ не будет и в помине, а земля, фабрики и заводы принадлежат пролетариату и крестьянам.
Степан кивал головой, соглашаясь с каждым произнесённым словом. Глаза Кондрата блестели, лицо пылало. Он ловил каждый звук, будто боялся упустить что-то важное, судьбоносное. Внутри у него горело — всё, о чём мечтал, становилось явью. Он верил в эти слова до последней буквы.
Районный комиссар говорил всё громче, с жаром, с тем особым увлечением, что быстро передаётся слушателям:
— Колхозы — это наше будущее! Мы строим жизнь без угнетателей, без тунеядцев. Народ должен объединиться. Только вместе мы сильны!
В толпе кто-то крикнул:
— Правильно, товарищ!
— Верно, — подхватил Степан, — в одиночку не выжить. Теперь все вместе будем работать.
Мужики гулко загудели, женщины закивали. Но были и такие, кто опустил глаза. Не всем было по душе отдавать в общее то, что наживали своим горбом.
Кондрат чувствовал — вот она, правда, настоящая, новая жизнь. Он уже не просто слушал — жил каждым словом.
Ему казалось, что эти речи обращены лично к нему, к его молодости, к его вере, что всё можно перестроить. Он представлял, как по весне они засеют землю уже по-новому, все вместе, по колхозному. Как больше не придётся ходить к Петру просить лошадь, как исчезнет деление на «барина» и «мужика».
Комиссар закончил. В избе повисла тишина. Люди сидели неподвижно, будто не хотели спугнуть эти новые, только что произнесённые, слова, эти мечты. Потом кто-то тихо зааплодировал, за ним второй, третий — и изба зашумела.
Комиссар улыбался, благодарно кивал.
— Ну, товарищи, а теперь, как водится, отдохните, порадуйтесь! Гармонь у вас есть?
Степан, не теряя времени, раскрыл меха. Зазвучала песня — сначала робко, потом смелее. В избе стало шумно, тесно, весело.
А Кондрат всё ещё сидел, не двигаясь. Он смотрел на красную материю, на портфель представителя и думал: «Вот она — теперяшняя жизнь. Настоящая. И я — часть её».