Есть такая примета у ночных водителей: после полуночи, на трассе без фонарей, никого не подбирают. Но один парень — новенький, по кличке Ласточка, — про это ещё не знал.
Ехал он зимой по старой дороге через перевал. Мороз под пятьдесят, снег летит как песок. Вдруг на обочине видит — стоит человек. Чуть согбенный, худой, в длинном сером пальто. Подбородок опущен, руки в карманах. В таком морозе так не выжить — водительское сердце не выдержало.
Ласточка остановился, окно открыл.
— Чего замерзаешь? Подвезти?
Человек поднял голову — и водитель вздрогнул: лицо у него было странное, будто обледеневшее, без бровей, кожа серая, как снег перед метелью.
Тот молча кивнул, обошёл кабину и сел рядом. Дверь закрылась почти бесшумно.
Первые минут десять ехали в тишине — только мотор гудит. А пассажир всё так же сидит, не шевелится. Потом вдруг тихо спрашивает:
— Далеко ли мимо старого тоннеля едешь?
А тоннель тот заброшен уже лет пятнадцать… после обвала. Все это знают, там проезд перекрыт.
Ласточка удивился:
— Какой тоннель? На трассе сейчас объезд же…
Пассажир посмотрел на него — и глаза у него были пустые, белёсые, как лёд на речке.
— Я не про объезд…
Мороз пробежал по спине. Ласточка на дорогу посмотрел — и понял, что вокруг не трасса. Дорога стала узкая, обледеневшая, с сугробами, будто брошенная. Свет фар выхватывал ржавые ограждения, сорванные знаки.
Он по тормозам — машина встала.
Пассажир обернулся к нему, улыбнулся тонкой, прерывистой улыбкой.
— Ты меня довёз. Дальше я сам.
Вышел. И… растворился в тумане — не ушёл, а будто растаял.
В ту же секунду дорога вокруг будто «щёлкнула», сменившись обратно на трассу, на обычный освещённый участок. Фуры сзади сигналят: мол, чего тормозишь-то посреди пути?
А на сиденье, где тот странный человек сидел, осталась только пригоршня инея, пахнущего сыростью старых тоннелей.
С тех пор Ласточка ни одного попутчика после захода солнца не брал.
