Действие 12. Третья ступень. Понедельник.
Простые, казалось, слова взрослого человека произвели в квартире на Кленовом бульваре эффект упавшего на Москву астероида. Все самые чёрные страхи Маргариты Раисовны со свистом и гоготом вырвались наружу, опрокинув хрупкую чашу терпения на чистый кухонный пол; из не плотно прикрытых дверей материнского здравого смысла вырвался вопль отчаяния:
– За что!
Вылетев из кухни с зажатым в руке полотенцем, Маргарита Раисовна бросила в Костю такой испуганный взгляд, будто он принёс извещение о собственной смерти.
– Кокочка, родной, мне не послышалось? – голос её дрожал. – Ты сказал, что бросаешь нас с папой?
– Не бросаю, а ухожу, – ответил Костя спокойно.
– Как же так? – на смену испугу пришло неподдельное удивление; глаза Маргариты Раисовны расширились и вылезли из орбит, челюсть отвисла, а тонкие брови взлетели вверх словно желая и вовсе сбежать с лица ошарашенной матери. – А как же я? Как же мы с папой?
– А что, вы? Я же не на Марс от вас улетаю («Хотя, пожалуй, на Марс будет самое то,» – подумал он тихо), всего лишь..., – Костя запнулся, – в общем на расстояние достаточное, чтобы прожить остаток жизни так, как я себе представляю.
– А разве здесь ты не живёшь?
Вопрос прозвучал настолько бесхитростно, что Костю опешил. Сощурив глаза, он уставился на мать в попытке разглядеть за туманом гештальта хоть какую-то правду. Все части лица Маргариты Раисовны уже вернулись на прежнее место и было не понятно, что за этим вопросом последует: новый дурацкий вопрос или гнев уязвлённого самолюбия. Костя решил, что в сложившейся ситуации, нападение для него – единственный выход. Нахмурив лицо, он перешёл наступление:
– А разве можно назвать жизнью существование?
Из комнаты вышел отец. Взгляд его умных глаз со скоростью пули метнулся от сына к матери и обратно. Полковник всё понял. Естественное любопытство уступило дорогу сочувствию к отпрыску; Пётр Петрович, тихо вздохнув, улыбнулся.
Маргарита Раисовна, не замечая улыбки супруга, растерянно пялилась в Костю. Уж чего-чего, но такого ответа от приручённого чада женщина явно не ожидала; мальчик был сдержан (обычно). Игры закончились. Застарелый кошмар, беспощадный как карма, настиг беззащитную жертву. Стены надежды пали и страх одиночества хлынул в страдающий разум грозя утопить в потоках отчаяния остатки рассудка. Мокрый бабий кулак с зажатым в нём полотенцем рванулся к груди; охнув, на выдохе, она переспросила:
– Существование? Ты сказал существование? Я правильно поняла?
Костя хмуро кивнул. Годами копимая правда вылилась наружу и вызвала к жизни не просто злую реакцию; из недр материнского ада вылез наружу монстр, опасный и непредсказуемый.
– Я пожертвовала всем ради тебя, а ты..., – начала она со злым придыханием.
Глаза Маргариты Раисовны неприятно съёжились, лицо сделалось чёрным; швырнув полотенце об пол, она приготовилась к бою. И тут Костя не выдержал:
– А я тебя об этом просил?! – он прямо-таки взвизгнул от наглой, токсичной лжи, потёкшей из уст когда-то родного ему человека. – Просил?! Все твои жертвы - ложь! Я хотел быть художником! Ты сказала мне: «Нет! Все художники пьяницы и тунеядцы!» Я привёл в дом любимую женщину! И где она теперь?! Сбежала как… крыса из клетки! И правильно сделала! Ты лишила меня бабушки, единственного человека, который по-настоящему меня любил! Подрезав мне крылья, ты успокоилась: «Мальчик при мне и всё хорошо,» - думала ты. Для тебя! Я! Я! Всегда только я! А обо мне ты хоть раз подумала?! Не в плане вечного должника, а как о человеке самостоятельном и свободном от тебя. Я ведь не твоя собственность, мама! – Костя судорожно вздохнул. – Про отца я вообще молчу…
Пылая злостью, Гугл смотрел на мать, радуясь её побледневшему, растерянному лицу и желая лишь одного, быть подальше от отсюда, сбежать из родительского ада куда угодно, хоть в другую реальность, лишь бы не дышать с ней единым безумием.
Конечно, ответный удар родительницы был почти предсказуемым, и всё же... Приняв решение уйти, Костя надеялся на другую реакцию; в глубине своего естества он ждал от матери хотя бы намёка на понимание.
– Так кто ради кого жертвовал? – спросил он как можно спокойней и жёстко добавил: - Ответь мне, мама.
У Маргариты Раисовны сделался такой вид как будто ей залепили пощёчину. Бледное её лицо покрылось красными пятнами и слёзы, никак не входившие в план всегда побеждающей женщины, брызнули из глаз – слёзы ярости и обиды на неблагодарного сына.
– Лучше бы ты умер, тогда, – прошептала она так тихо что, Костя скорее почувствовал, чем услышал злой шип обезумевшей матери.
Стоявший рядом отец, бросив сыну: «Ну хватит,» – обнял супругу и поспешно увёл её в спальню. Сказанного было достаточно. Камень был брошен и Колосс, не выдержав бури, рухнул; железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унёс их, и следа не осталось от них.[1]
«Ну и пусть,» – думал Костя, провожая взглядом родителей. – «Считайте, что я для вас умер». Он вернулся к себе, быстро переоделся для улицы, вышел, напялил куртку и выбежал вон из квартиры.
Ноги несли его прочь от ненавистного прошлого. Терзаемый обидой на мать вкупе с сомнениями о правильности своей несдержанности, он бежал, не разбирая дороги, в сторону парка, где как он чувствовал, он мог бы прийти в себя и во всём как следует разобраться. Глаза застили слёзы, и Костя не сразу заметил серое нечто мчавшееся на него со скоростью дорогого самоката. Последнее, что он запомнил, был удар и скорые извинения влетевшего в него незнакомца. Тьма вошла в его разум надмирным покоем: «Это конец».
Он снова был в школе. Не мышью как в прошлый раз. Костя пришёл туда человеком, чтобы сдать свой последний экзамен. На учительском месте возле классной доски сидел Кот Учёный и с улыбкой взирал на вошедшего в комнату Гугла.
- Вот мы и снова встретились, - промурлыкал Учитель. – Только теперь ты не мышь, а вполне себе симпатичный мужчина.
- Вы так считаете? – Костя невесело хмыкнул.
– Понимаю тебя. Извечный вопрос: «Тварь ли я дрожащая или право имею?»[2] – Кот провёл по усам распушенной лапой опуская их книзу. – Самое очевидное, что право ты всё же имеешь, коль ты не в мышином обличии. В прошлый раз я дал тебе подсказку. Ты принял её, поэтому и явился сюда Костей Ершовым. Сегодня у тебя экзамен.
Костя удивился, но промолчал. Он был готов на всё, лишь бы поскорее закончить Игру; желание перемен взывало к действию.
- Вот и отлично, - Кот Учёный как будто прочёл его мысли. – Вперёд к светлому будущему! Твоим последним заданием будет, - он взмахнул дубовым прутиком, взявшимся из ниоткуда, и на классной доске чьей-то невидимой рукой, начерталась тема урока: «Кто я, откуда и куда иду?» - написать сочинение на эту тему. Главный критерий – честность. По нему в конце и будет выставлена оценка.
- И сколько отводится времени?
- О…, - кот махнул лапой, - пока не напишешь. Вон там, - он указал на допотопный письменный набор, лежащий на парте, – твои бумага, перо и чернила. Удачи тебе.
Сказав это, Кот Учёный вспрыгнул на учительский стол и свернулся на нём калачиком. Вид дремлющего на столе кота Костю развеселил. «Вот бы и в школе так, задал задание и на боковую; ты не мешаешь – тебе не мешают. Сплошные любовь и гармония».
Он перевёл взгляд на пустые листы и задумался: «Кто я? А хрен его знает. Трус, неудачник…, кто угодно, только не тот, кем мог бы стать». Костя придвинул к себе чернильницу, взял в руки перо и начал писать:
«Легче всего свалить на родителей тот факт, что вместо любимой профессии я выбрал ненужный диплом о высшем техническом образовании. Мать виновна отчасти, до времени, когда из детского подчинённого возраста я вышел в зрелость и понял, что она несчастней меня, что её привязанность ко мне, не более как страх одиночества перед временем неизбежной старости и патологической нелюбви к людям, лишившей её малейшей возможности на ответное добро.
Я тупо согласился на сделку в обмен на котлеты и постиранные носки. Потакая её ослеплению, я закрыл возможную дверь в свободный мир без надзора и родительского диктата. Я причина той нелюбви, что спустила курок арбалета и убила синюю птицу, отправив меня на крышу стыда и раскаяния.
Я пришёл в этот мир не пустым; не желая расстаться с кармическим грузом я жил, не зная Пути. Птица, рождённая в клетке, неба не видит. Грех не даст мне взлететь пока не избавлю свой разум от лжи такой же устойчивой, как вера матери в свою вседозволенность.
Я – слепец, ослеплённый иллюзией ада, раб страстей и греха. Я – глупец, поверивший тлену; предавший истинный путь ради жизни самца, для которого из всего многозвучия запахов, существуют лишь два: течной самки и такого же как он глухого соперника. Так кто я как не Иуда?
Я казался себе Рафаэлем, томящимся в темнице непонимания ближних, их неспособности принять мой талант как нечто ценное и значимое для жизни. Я скрывал отсутствие воли за маской вечной претензии к миру, боясь признать в себе труса, способного лишь хныкать в подушку и презрительно морщиться на тех, кто всю свою жизнь боролся за право творить.
Моё неверие в Бога, лишь следствие слабости. Я бежал не только от веры; погрузившись в иллюзию зла, я бежал от надежды, любви. Какое мне дело до вас до всех? Уйдя в безразличие к ближнему, я думал, что стану счастливым. Не вышло. Я холил своё бесчувствие, я уверил себя, что и миру на меня наплевать. Так в чём же проблема? Я сам посеял мёртвые семена и почти что пожал мёртвые всходы оказавшись на крыше с единственной целью покончить с грёбаной жизнью. Я выбрал свободу от Бога и мне некого винить кроме себя.
Апостол Павел сказал (я погуглил): «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». То, что я знаю, лишь малая часть того, во что я стремлюсь поверить. Видимый мир – это сон наяву, адская майя, уводящая нас от Истины.
Вера, талант растут из единого корня – как и любовь. Невозможно узнать кто ты есть, не ответив: «Откуда ты есть?» Человек – творение Бога. То, кем он стал – вина не Отца. Мы выбрали путь во тьме…»
Гугл, вдруг, вспомнил Сергея Калугина:
…Тьма и вьюга, и слёзы из глаз
Мы идём через ночь, не надеясь достигнуть
рассвета…
«…и лишь вера способна вывести нас из бездны,» - закончил он мысль.
Константин отложил перо и откинулся на жёсткую спинку стула. Исписанные листы лежали перед ним свидетельством его освобождения от прежнего я, его рождения к жизни, о которой мечтал, зачитываясь книжками о рыцарях, мушкетёрах и благородных эльфах.
«Почему взрослея мы с лёгкостью предаём свою детскую, чистую веру в добро ради грязного мнения большинства, ради благ преходящих и, по сути, ненужных? Не потому ли что, будучи в стае, наш личный смрад не так заметен среди многоголовой вони себе подобных? - Константин усмехнулся и сам же себе ответил: - Пожалуй, что так». Взгляд его упал на кота и ему показалось, что зверь ему улыбнулся. «Ну ты и хитрюга. Делаешь вид что спишь, а сам наблюдаешь за мной. Все вы кошки такие – наблюдатели хреновы».
Костя писал и писал и с каждым новым правдивым словом, он физически чувствовал, как очищается воздух в сжатом пространстве Игры.
Сколько прошло с начала «урока», Костя не знал; судя по уставшей спине и ноющей боли в затылке, не менее трёх часов. Пальцы правой руки были заляпаны тушью и ныли от непривычки. Допотопная перьевая ручка была до крайности неудобной.
– Всё, – Гугл отбросил перо и блаженно потянулся. – Я закончил.
Кот Учёный, проснувшийся аккурат перед Костиным «всё», уже стоял перед ним с протянутой лапой. Отдав коту сочинение и лыбясь от беспричинного счастья Костя задал свой финальный вопрос:
– Теперь я свободен?
– На все сто, – быстро ответил Учитель.
Проглядывая корявую Костину писанину, он улыбался.
– Ты, теперь, Костя Ершов свободен как никогда, – не отрывая взгляда от строчек, добавил Учёный Кот. – И говорю тебе – я рад за тебя. Ты справился.
Костя довольно хмыкнул. Он тоже был рад за себя. Ушло напряжение; он был девственно пуст, словно младенец, не наживший скверных поступков. Он словно родился для жизни, свободный и безумно счастливый.
– Ну что ж, Константин, – Кот впервые назвал его полным именем, тем самым выражая своё уважение к талантливому ученику, – будем прощаться. Ты молодец. Не многие могут похвастать достойным финалом...
- Значит, я не единственный?
– Конечно, нет, - Кот Учёный нервно поддёрнул хвостом, выражая своё недовольство несообразительностью ученика только что им похваленного. – У мистера Фога в запасе ещё много визиток… - он усмехнулся в усы и перевёл разговор в прежнее русло: - Так вот… Я желаю тебе использовать дарованный шанс с толком.
Последнее слово Костя едва расслышал. В глазах потемнело; его понесло, закружило…. «О каком это шансе он толкует?» – вопрос прозвучал в голове будто издали, словно кто-то другой, не он, но знакомый до жути, спрашивал себя изнутри.
Голова болела всё больше, тело сделалось сонным и вялым. Погружаясь во тьму, Костя скорее почувствовал, чем услышал, как кто-то шепнул ему в ухо:
– Живи.
Под натиском Слова, пространство и время разбились. Прошлая жизнь растворялась во сне. Осколки былого погасли. На месте ушедшего мира всходило новое солнце. Окутанный светом Любви, некто, с именем Константин, парил в бесконечности Сущего и был нескончаемо счастлив. Он знал, что блаженство не вечно, что должен вернуться обратно. Жаждущий приключений странник, проходящий путь налегке с единственной целью увидеть, познать и, в конечном итоге, полюбить этот мир, он возвращался в реальность, и боль, извечная спутница жизни, пробудила его.
Костя очнулся. Кто-то нежно гладил его по лбу. Ощущение было приятным; Гугл почувствовал, как боль из затылка медленно утекает в подушку. «Кайф…» Он улыбнулся.
– Слава Богу, ты очнулся, – до боли знакомый голос коснулся его ушей. – А мы уже думали....
О чём «они» думали он не дослушал; кое-как разлепив тяжёлые веки Костя увидел призрак супруги, и рука его дёрнулась - чур меня. Возле него беспокоилась Светка; бледная, с заплаканными глазами, без туши и обычной яркой помады, она предстояла пред ним, невероятно красивая и чертовски соблазнительная.
«Почему она здесь? И где это я?»
Он попытался привстать. Женщина ойкнула и испуганно обняла его за голые плечи, умерив опасную в его положении прыть.
- Лежи спокойно, – сказала она. – Я врача позову.
– Какого врача? Зачем?
Удивление Кости росло со скоростью снежного кома. Он же не болен.
– Где я и…?
Он хотел спросить: «Кто ты?» – но запнулся, ведь если это его настоящее, то спрашивать ту, с кем он прожил многие годы, было бы хамством. К счастью, Светка ничего не заметила.
– Ты в Склифе. Восемь дней назад тебя привезли сюда с черепно-мозговой травмой. Тебя сбил какой-то толстый мужик на самокате. Представляешь, он даже не извинился. Скотина. Просто уехал, а ты… а тебя сюда привезли. Ты что..., – голос её дрожал, – совсем ничего не помнишь?
– Нет.
Костя не на шутку встревожился. Что с ним? Снова Игра? Не может быть. Он мгновенье назад поставил финальную точку. Тогда что, чёрт возьми, происходит?
Смущало даже не то, что он оказался в Склифе, а присутствие бывшей жены. Может быть сон? Он ущипнул себя за руку - больно. И на розыгрыш не похоже…. Не, ну конечно он был не против присутствия рядом красивой, заботливой женщины. Одетая в белый свитер и светлые джинсы, с распущенными волосами мягкой бледной волной, обнимавшими хрупкие плечи, манящая, светлая, она как ангел с небес освещала пространство больничной палаты.
– Ну..., тебя-то я помню, – добавил он чуть погодя. – Ты ведь....
– Твоя жена, – радостно кивнула Светка и быстрым движением хорошеньких пальчиков смахнула с щёк слёзы.
– Точно, – Костя был огорошен настолько, что не стал выяснять какого рода Светка ему жена: бывшая или теперешняя.
– Если для тебя это важно, то сейчас пятое октября две тысячи двадцать шестого года, понедельник. Тебя сбили в позапрошлое воскресенье. Мы гуляли в Лукоморье...
– Где-где?
– В Лукоморье. Ну, парк, который недавно открыли возле «Капусты».[3] Это ты помнишь?
– Ну..., да-а-а... – Костя тянул слова. Он как удав давился новой реальностью; требовалось время, чтобы проглотить и главное усвоить входившую в него информацию. – У нас там...?
– Наша с тобой квартира....
– Круто, – вымолвил он, удивлённо глядя на Светку.
Понимая, что он своим жалким «круто» никак не утешил супругу, Костя улыбнулся и резво добавил:
– Да в порядке я. Просто, память слегка отшибло.
Боль в затылке утихла. Видно, он и в правду ударился головой, так как (Костя коснулся макушки) несчастный его котелок был обмотан бинтами, а указательный палец левой руки был всунут в пульсоксиметр. Последнее, что он помнил (не из Игры), это как выбежал из дома и ещё что-то серое с чем он по дороге столкнулся. «Ну конечно! Я упал, ударился головой об асфальт и вуаля! – Гугл поморщился. – Не то, – сказал он себе. – Я был в Игре. Я отчётливо помню, что закончил последний, девятый уровень. И сразу сюда. Чушь какая-то.... Может я умер? Тогда, а что здесь делает Светка…? Они жили долго и счастливо и умерли в один день, - Костя невесело усмехнулся. – Как же, ага…, уже разбежалась…. А может…» - страшная мысль жаром огрела лицо; руки его вспотели и сердце забилось где-то у горла. - Прежний я умер. Новый я - в параллельной реальности, в теле другого Кости, который здесь…, - кровь отлила от лица Константина и сам он весь покрылся холодной испариной, – умер, как умер я там».
- Тебе плохо? – услышал он голос супружницы. – Ты побледнел.
- Н-не знаю… Нет… Со мной всё в порядке, только вот…. Дай мне минуту.
Прикрыв глаза от яркого света, льющегося из большого окна в четырёхместной палате, Костя, как брошенный в воду беспомощный щен, пытался выплыть на твёрдую почву здравого смысла. «Паника здесь не поможет, - говорил он себе. – Уверен, всему, что со мной произошло есть разумное объяснение. Вроде бы мать о чём-то таком рассказывала. Одна из её «захожанок» страдала… как её…. Вспомнил! Парамнезией. У неё была парамнезия и мать колдовала над ней… что-то около месяца и, кажется, без особого результата,» - он ухмыльнулся.
Ярое увлечение Маргариты Раисовны гештальтпсихологией стало последней каплей в их и без того непростых отношениях. Сразу же после первой попытки новоиспечённого психолога влезть к нему в душу «по-научному», Костя пошёл, купил и сам присобачил на дверь спасительный шпингалет. Он хотел прикрутить ещё и табличку с надписью: «Посторонним вход воспрещён,» - но быстро одумался. Всё-таки мать.
«Не важно. Главное, что, когда тебе основательно сносит крышу и твои собственные фантазии кажутся тебе реальностью, это - нормально. Или почти. Этакое извращение памяти, и тогда…, вся моя, так называемая, прошлая жизнь, включая встречу с мистером Фогом – всего лишь следствие травмы. Скажем, если я до болезни что-то такое читал…»
- Слушай, Свет, я перед тем, как попасть сюда ничего такого… странного не читал? Может в квесте участвовал…?
К радости Гугла, супруга не удивилась вопросу и даже обрадовалась.
- Читал, - ответила она, широко улыбаясь от мысли, что, возможно, не всё так уж и плохо.
- Что? Что я читал?
- Инферно точка ру. Я ещё спросила тебя что такое Инферно. Ты ответил, что так называется ад. Я спросила зачем тебе эта жуть, а ты сказал, что тебе интересно, потому что женщина, которая эту жуть написала, жена художника, ну… того самого, в музей которого мы недавно ходили. Помнишь?
Костя ей не ответил. Ничего такого он, конечно, не помнил, но сейчас это было не важно. Он ухватился за новую для себя информацию как утопающий за соломинку. «Я прав, – лихорадочно думал мужчина. - Это всего лишь болезнь, настоящий я здесь и нет никакого другого Кости…»
- Ты не знаешь, о чём эта книжка?
- Откуда же мне знать? - Светка пожала плечами. - Я её не читала. Могу только пересказать тебе твои же слова. Ты говорил, что в ней описывается жизнь парня, который вынужден жить с токсичной матерью. Вроде как от него уходит жена и он решает покончить с собой. (Дурак). Ему является некто и предлагает сыграть в игру. Он соглашается и… дальше ты не рассказывал, потому что я… ну, в общем, я сказала тебе, что, если тебе нравится подобная чушь, сам и читай, а мне такое не катит. Прости…. А почему ты вспомнил о книге?
- Потому что…, - надежда, что всё его прошлое – бред, окрылила несчастного Гугла. – Потому что сюжет этой книги, в отличии от моей собственной жизни, я отчётливо помню и хочу понять почему.
- Ну… такое бывает…, наверное, - протянула Светка, гоня от себя нехорошие мысли о психическом состоянии мужа. – Ты не волнуйся. Найдём хороших врачей. Тебе помогут.
Женщина вздохнула и с тревогой посмотрела на Костю, нахмурив при этом красивые брови.
- Ты что, и вправду ничего не помнишь? – тихо спросила она.
Костя в ответ лишь покачал головой.
Из глаз хорошенькой Светки снова потекли слёзы. Костя погладил её по руке и негромко подбодрил:
- Я вспомню, Свет. Ты не расстраивайся.
Женщина шмыгнула носом, прерывно вздохнула и взяла себя в руки.
- Я это так…, - проговорила она, давя в себе жалость. – Накопилось….
- Я понял.
Они помолчали. Внезапно, женщина оживилась и глядя с любовью на мужа, уверенно произнесла:
- О книге же ты спросил, значит, и остальное вернётся. Я в это верю.
Костя кивнул. Лишать супругу надежды, с его стороны, было бы преступлением. Он и сам почти что уверил себя, что прошлая жизнь – это сон, может слишком реальный, но всё-таки сон, что настоящий он здесь, и что память о прошлом – не так уж важна.
– Я помню тебя, родителей, то, что я Костя и мне тридцать семь лет....
– И ещё ты – художник, – потупив глаза, добавила женщина.
Рассказывать мужу о творческом кризисе, накрывшем его после последней, провальной во всех отношениях, выставки, ей не хотелось. К тому же, мужнина травма оставляла надежду, что недавний позор в галерее «Кильдым» с его инсталляцией в виде трёхметрового члена из папье-маше, получивший в народе название «Перст сатаны», больше не повторится.
К счастью для Светки, Костя не помнил о творческом кризисе.
«Я - художник, – глупо улыбаясь жене, он впитывал новое «Я» словно путник в пустыне чудом обретшую воду – жадно и в нетерпении. – Интересно, о чём ещё я… не помню?»
– Слушай Свет, - предложил он супруге, - давай сделаем так, ты будешь рассказывать мне обо мне, а потом я скажу, что я из всего этого помню. И тогда мы точно будем знать, насколько всё плохо.
– Хорошо, – согласилась женщина, – но только сначала я маме твоей позвоню. Пусть знает, что ты в порядке, а то она с ума сходит от страха. Вчера твои родители весь день были здесь. Только в больничную церковь зашли свечки поставили, а потом сразу к тебе. И ещё Маргарита Раисовна тебе иконочку Целителя Пантелеимона в храме купила. Там, под подушкой лежит....
– Мама была на службе? – Костя не верил своим ушам.
– Ну, да, – спокойно ответила Светка. Заметив его удивление, она пояснила: - С тех пор, как Ия Борисовна умерла, твои папа и мама каждые субботу и воскресенье бывают в храме. Ни в этом, конечно. Там, у себя, в Коломенском. Маргарита Раисовна там в хоре поёт... Что, не помнишь?
– Нет, – правда, не встретив препятствий, вышла из Кости, слишком потрясённого, чтобы с ходу придумать лукавую ложь.
В мире, который он помнил, мать и церковь были антонимами, как день и ночь, мужчина и женщина. «Здесь же...» – он задохнулся от возможных приятных открытий.
- А папа твой, Пётр Петрович, иногда псаломщиком «подрабатывает». Это он сам так говорит, хотя я точно знаю, денег он не берёт….
Слушая Светку, Костя желал одного: чтобы новая явь никогда никуда не исчезла. «Возможно, - мелькнула безумная мысль, - эта реальность - награда за пройденные мной испытания, и тогда я не болен, а просто…» - он вспомнил слова Сократа[4] и понимающе хмыкнул.
После слов о родителях, Светка странно смутилась. Сидя на стуле подле него, она как-то вся съёжилась и, всунув ладони между плотно прижатых колен, потупила очи долу.
– И ещё..., – сказала она чуть слышно, причём её бледные щеки покрылись красивым румянцем, – я... беременна, – последнее слово женщина произнесла так тихо, что Костя не понял, о чём она говорит.
– Я не расслышал последнее слово. Что ты..., прости?
– Я беременна, – повторила она и, вдруг, заговорила так быстро, что он, обалдевший от счастья, едва поспевал за её словесными излияниями. – Знаешь, когда ты разбился, я решила, что это расплата за то, что так долго откладывала с детьми; карьера актрисы и рождение ребёнка – вещи несовместные, думала я. А сегодня узнала, что беременна. Это было так странно. Ты в коме, а я беременна. Вот уже три недели. Боялась, что ты так и не узнаешь, что стал... станешь отцом. Теперь я так счастлива, так счастлива. А ты? – она метнула в мужа испуганный взгляд, – ты счастлив?
– Иди ко мне, – Костя раскрыл объятья и женщина, пересев на кровать, прижалась к его груди. – Я люблю тебя, – прошептал он плачущей Светке, – и, конечно, я счастлив. Счастлив как никогда.
Справа послышался вздох. Сосед по палате и невольный свидетель семейной идиллии громко вздыхал в потолок. Было видно, что шейный бандаж и лежачее положение толстого человечка (у мужчины был сломан позвоночник) бесили больного. Чёрные его глазки, скошенные на целующуюся пару, обильно слезились и болели от злобы.
От вздоха соседа женщина вздрогнула и смущённо отстранилась от Кости.
– Я думала он спит, – недовольно шепнула она и уже громко, поднявшись с кровати и оправляя на себе свитер, добавила: – Пойду, позвоню твоей маме. Твой телефон разбился, когда ты упал. Он не звонит, но музыку почему-то играет. Вот, - женщина показала ему на лежащий на тумбочке смартфон. – Я оставлю тебе наушники. Вдруг захочешь что-то послушать. Я слышала, музыка лечит. И ещё…. Пока ты был в коме, у тебя, э… борода выросла, - она улыбнулась. - Мне, кстати, нравится, но…, тебе решать. Если что, бритва и зеркальце в тумбочке.
Светка ушла звонить в коридор, оставив Костю в объятиях счастья. Мысль, что он скоро станет отцом наполнила Гугла неведомой силой, от которой хотелось кричать на весь свет: «У нас будет ребёнок!»
Душевный ли порыв или просто привычка русского человека делиться нагрянувшим счастьем заставила его посмотреть на соседа. Мужчина смотрел в потолок. Кисти его рук с короткими толстыми пальцами сжимались и разжимались в такт мыслям. Профиль толстяка показался Косте знакомым, но где он мог его видеть, Гугл не помнил. «Ну и пожалуйста, - хмыкнул он, слишком счастливый, чтобы услышать злой шёпот странного толстяка. – Мне больше счастья достанется». Две пустые кровати напротив согласно кивнули ему, мол хрен с ним с соседом, мы тебя поздравляем.
Метания кончились, и Костя расслабился. Никогда в своей жизни он не ощущал в себе прямо-таки вселенской целостности и веры в прекрасное, светлое будущее. «Всё будет по-другому, - думал счастливый мужчина, почёсывая подбородок, за время игры (или комы), и вправду покрывшийся жёсткой щетиной. – Я в это верю…»
- Твоя мама попросила передать тебе, что они с Петром Петровичем безумно счастливы, что ты очнулся и скоро приедут, – сказала Светка, вернувшись в палату. Сидя на краешке стула, она наклонилась к Костиному лицу и тихо, так, чтобы не слышал толстый сосед, добавила: – Ну что, начнём? Готов услышать свою историю?
Костя похлопал по краю кровати призывая супругу сесть поближе к нему.
- Знаешь, что, Светик, – произнёс он с улыбкой. – Не нужно. Я узнал достаточно для счастья. Начнём всё сначала, с чистого листа и напишем свою историю, новую и уверен, прекрасную. Ты согласна со мной?
Женщина удивилась, но, подумав немного, ответила просто:
- Согласна.
Врач – полный, седой грузин, обнаружив здорового Гугла, весьма удивился. Когда же сняли повязку, и обнаружилось, что место удара, странным образом, зарубцевалось, да так, что не осталось и намёка на травму, он растерянно объявил, что через день, максимум, два (после необходимых обследований), Костя сможет вернуться домой.
Явились родители. Маргарита Раисовна не смогла удержаться от слёз и долго сморкалась в платок освобождая себя от девятидневной тревоги за сына.
– Мы тут с папой в церковь ходили, молебен о здравии заказали. Вот, сыночек, возьми, – женщина достала из сумки что-то маленькое, завёрнутое в бумажную салфетку. – Это просвирка. Перекрестись и съешь перед ужином. Здесь, - она водрузила на тумбочку огромный пакет с продуктами, - супчик куриный, салатик, томатный сок, хлебушек - всё как ты любишь. Я была не уверена, что тебе, после комы всё это можно, но на всякий случай решила привезти: вдруг тебе разрешат. Представь моё удивление, когда врач сам посоветовал хорошо тебя накормить. Сказал, что ты абсолютно здоров, и ещё добавил, что чудеса случаются или что-то в этом духе, - Маргарита Раисовна шмыгнула носом. - Слава Богу, что тебя скорая сюда привезла. Здесь такие хорошие врачи. Видишь, как быстро на ноги тебя поставили. А это, Костя, - она забрала у мужа пакет размером поменьше и вынула из него банку с малиновым вареньем, сушёную мяту в мешочке и электрический чайник, – тебе от бабушки Дуси, гостинец. С поездом передала. Обещала вскорости приехать, тебя повидать….
– Баба Дуся жива?
Костя, позабыв, что он в новой реальности, обалдело взглянул на мать.
– А как же? Ты же летом у неё отдыхал, – мать растерянно посмотрела на сына; гоня от себя нехорошие мысли, она тряхнула головой и, веселее чем надо, затараторила: – Наша баба Дуся – тот ещё живчик. С козами управляется, картошку садит, в лес по грибы ходит. Видно, Бог её крепко любит. Бегает как молодая, а уж ей, почитай, девятый десяток. Нам молодым за ней не угнаться. Правда отец? – Пётр Петрович довольно кивнул. – Вот, обещала к Покрову приехать, мёда привезти....
Мать говорила и говорила, а Костя смотрел на родителей и не мог насмотреться: та же Маргарита Раисовна, только мягче и проще и называет его не липким, кошачьем прозвищем Кока, а, как и положено, по имени. Тот же Пётр Петрович, только взгляд его умных глаз не затуманен апатичной покорностью перед жизнью, и лицо его, без привычных узлов, красиво светилось покоем.
Глядя на них, Костя блаженно думал, что жизнь – удивительная штука; никогда не знаешь, какой сюрприз она преподнесёт. Сейчас ты в смятении, и тучи сокрыли солнце, и мир тебе кажется адом, но вот уже небо раскрылось, и ангелы шепчут тебе: «Не бойся, ты не один».
На обнажённой груди его покоился серебряный крестик – подарок бабушки Евдокии из славного города Серпухова. Костя заметил его, когда снимали повязку и несказанно обрадовался новому для себя открытию. В этой жизни он, как и положено русскому человеку, был христианином.
Всё встало на место: вера, возможность творить и семейный покой. Соединившись в новом пространстве, они явили собой ту благодатную почву, без который семя, брошенное во тьму человеческой юдоли, просто не прорастёт, а если и прорастёт, то вскоре зачахнет, не выдержав жизненной бури.
Бог существует и Он, действительно, не хочет смерти грешника, и вера – это не слово. Инструмент сотворчества Богу, созидающая вибрация – вот что такое вера, тогда гора становится послушной тебе, и чудесное не звучит как безумие, так как чудо – это и есть настоящая реальность.
Вечер в больничной палате, невероятно тихий и умиротворённый, прерываемый лишь редкими вздохами толстяка, плавно перешёл в ночь. Родные давно ушли. Костя Ершов, отяжелевший от дум и вкусного ужина, наслаждался нахлынувшим счастьем. «Finita la commedia,» - мысль возникла из ниоткуда и быстро ушла в никуда.
Он отыскал в потёмках смартфон. Корпус был цел; разбилось только стекло. Всунув в уши наушники, Костя нажал на кнопку включения. Что-то щёлкнуло, тренькнуло и в Костиной голове зазвучали волшебные звуки флейты, и мудрый голос Калугина в тысячный раз собеседовал с ним:
Горный Китай, монастырь Чжоан Чжоу.
Год от Рождества Христова 853-й.
Некто спросил Линь Цзы: "Что такое мать?"
"Алчность и страсть есть мать, - ответил мастер, -
Когда сосредоточенным сознанием
мы вступаем в чувственный мир,
мир страстей и вожделений,
и пытаемся найти все эти страсти,
но видим лишь стоящую за ними пустоту,
когда нигде нет привязанностей,
это называется
убить свою мать!.."
Я сомневался, признаю, что это сбудется с ним,
Что он прорвется сквозь колодец и выйдет живым,
Но оказалось, что он тверже в поступках, чем иные в словах.
Короче, утро было ясным, не хотелось вставать,
Но эта сволочь подняла меня в шесть тридцать пять,
И я спросонья понял только одно - меня не мучает страх.
Когда я выскочил из ванной с полотенцем в руках,
Он ставил чайник, мыл посуду, грохоча второпях,
И что-то брезжило, крутилось, нарастало, начинало сиять.
Я вдруг поймал его глаза - в них искры бились ключом,
И я стал больше, чем я был и чем я буду еще,
Я успокоился и сел, мне стало ясно - он убил свою мать!..
И я смотрел ему в глаза - в них искры бились ключом,
И я был больше, чем я был и чем я буду еще,
И я сказал себе опять: "Невероятно! Он убил свою мать!.."
И время встало навсегда, поскольку время стоит,
А он сказал, что в понедельник шеф собрался на Крит,
Короче, надо до отъезда заскочить к нему, работу забрать.
И он заваривал чай, он резал плавленый сыр,
А я уже почти что вспомнил, кто творил этот мир,
Я рассмеялся и сказал: "Ну как ты мог, она ведь все-таки мать!"
И он терзал на подоконнике, плавленый сыр,
А я уже почти припомнил, кто творил этот мир,
И я сказал ему: "Убивец, как ты мог? Она же все-таки мать!"
И он сидел и улыбался, и я был вместе с ним,
И он сказал: "Но ты ведь тоже стал собою самим!"
А я сказал: "Найти нетрудно, но в десятки раз сложней не терять.
И будь любезен, прекрати свой жизнерадостный бред!
Ты видишь свет во мне, но это есть твой собственный свет.
Твоя ответственность отныне безмерна - ты убил свою мать!
Изволь немедля прекратить свой жизнерадостный бред!
Ты видишь свет во мне, но это есть твой собственный свет.
Твоя ответственность безмерна - ты свободен,
Ты убил свою мать!"
На дальней стройке заворочался проснувшийся кран.
Стакан в руке моей являл собою только стакан,
И в первый раз за восемь лет я отдыхал, во мне цвела Благодать.
И мы обнялись и пошли бродить под небом седым,
И это Небо было нами, и мы были одним.
Всегда приятно быть подольше рядом с тем, кто убил свою мать.[5]
Продолжение здесь:
Сноски:
1. Книга пророка Даниила (2:35)
2. Ф. М. Достоевский «Преступление и наказание».
3. Капустинский пруд в Москве.
4. «Я знаю, что ничего не знаю». - Сократ
5. Сергей Калугин «Убить свою мать (Чжоан Чжоу)»