Действие 11. Вторая ступень. Воскресенье.
«Творить – значит убивать смерть».
Р. Роллан
Темница исчезла. Гугл вернулся в реальность (хотя что есть реальность?) и сразу же сбросил очки. Виртуальное царство Аида осталось за гранью, может быть, слишком тонкой, чтобы не чувствовать жара от адского пекла, но всё-таки Там. Здесь время не тронулось с места как, впрочем, и жизнь. Всё так же лыбился стрелками смайлик с субботним без четверти три, мать на кухне мыла посуду, в общем, всё, как всегда.
Две с половиной недели на жёстком полу и морковной диете превратили Костю в бледное, исхудавшее существо с голодным блеском в глазах. Тело его болело, желудок требовал пищи. Он ринулся в кухню как изголодавшийся зверь с единственной мыслью впиться зубами в котлету и жевать, жевать давясь её жареной плотью.
Проблема нежелательного свидетеля с кучей дурацких вопросов, как то: «Кока, ты же недавно поел. Как понимать твоё зверское поведение?» – решилась на редкость быстро. Войдя на «подконтрольную матери» территорию, Костя просто обнял уставшую женщину прямо у мойки как нежный, любящий сын.
– Я люблю тебя, ма....
От неожиданности, женщина вздрогнула и выронила в мойку любимую чашку, и та разбилась. Доказательство бренности сущего отражалось в глазах Маргариты Раисовны розовой грустью; хрупкий фарфор, не выдержав встречи с металлом, раскололся на два неравных осколка.
– Прости, я всё склею, – извинился сын.
Мать лишь вздохнула. Помня выходку с Гегемонией, она решила «не начинать», а вначале исследовать нового Костика. Костя, почувствовав в матери слабину, пошёл в наступление:
– Там котлет не осталось? – спросил он, состроив умильную рожу.
Маргарита Раисовна, окатив сына пристальным взглядом, ответила почти равнодушно:
– Возьми в холодильнике..., – речь её была заторможенной как у человека, блудящего в дебрях возможных решений.
Со стопкой котлет, счастливый Гугл отправился в бункер, по пути чмокнув мать в щёку.
– Только не наедайся! – услышал он вслед запоздалый причет. – На ужин будет курица с корейской морковью!
– Бедная курица....
– Ты что-то сказал?
- Я говорю, спасибо за котлеты, ма! - голос Кости дрожал от нетерпения.
Он уничтожил котлеты борзо, как собака, давясь и только что не рыча от томления плоти. Мясо, сделав Гугла тяжёлым и ленным, мгновенно согрело желудок. Мужчина довольно рыгнул. Поставив тарелку на стол, он плюхнулся на кровать и расслабился.
Мысли, сытые и блаженно уставшие, плавно вернулись к Игре. Временной парадокс, затронувший Костино тело, пугал.
«Здесь, я только недавно обедал, – пустыми от мяса глазами, Костя таращился в потолок, пытаясь прочесть в затихающих сумерках нужные для себя ответы, – и по идее, я не должен чувствовать голода, потому что поел. Но я его чувствовал. Все проклятые дни я чувствовал голод, – мужчина вздохнул. – Интересно, если ТАМ я погибну, ЗДЕСЬ я тоже умру? Только этого не хватало.... А лейтенант-то попал.... Год крутить колесо.... Так ему и надо. Продался за курицу...»
«Ты тоже продался бы, не сейчас, так потом,» – мысль, чужая и липкая зашла в его сытый желудок.
«Чушь!» – фыркнул Костя на чужака.
«А за жизнь твоих папы и мамы?»
«Это не честно, – Гугл даже обиделся. – Они-то здесь при чём?»
«А при том, – голос креп в голове, питаясь сомнением Кости как падальщик трупом. – Ты же помнишь стишок:
Всё покупается и продаётся,
И жизнь откровенно над нами смеётся.
Мы негодуем, мы возмущаемся,
Но продаёмся и покупаемся.
Стишок Костя помнил; Хайяма любил. За честность и краткость, да и запоминался он быстро, что много читающему и любившему хвастануть (кто без греха?) своей начитанностью Гуглу, нравилось.
«И что?»
«А то, придурок! У твоего пафоса тоже имеется ценник».
Костя покрылся испариной. Он не желал смерти близким.
«Кто ты?» - спросил он с испугом.
«Я твоя совесть».
«Не верю!»
«Вера, вера…. Credo quia absurdum![1] Тьфу на неё!»
«Да пошёл ты…»
Вместо ответа, голос лишь пошло хихикнул в ухо спящего Гугла. Это гадкий Мишаня мстил из Игры за смерть Сарумана.
Костя проснулся к ужину с металлическим вкусом во рту. В комнате пахло смертью. Видно, его Гегемония, нажравшись крысиного яду, всё же издохла под плинтусом. Гугл поморщился. Затем, усмехнулся; он подумал о матери и её брезгливости к крысам, особенно мёртвым. Мужчина поднялся с кровати, открыл окно пустив в убежище свободного ветра и вышел из комнаты ведомый дурманящим запахом с кухни.
Курица была восхитительной: нежная, сочная, с румяными боками. Обложенная таким же румяным картофелем, она дразнила чуткие ноздри собравшихся, приглашая отведать себя, и Костя прикончил две порции, удивив не только растроганную его похвалами мать, но и отца.
– Ты будто неделю не ел, – заметил Пётр Петрович, глядя как сын со стоном грызёт хрустящее крылышко.
Константин улыбнулся.
– Две с половиной.
– Кока о чём это ты? – встрепенулась Маргарита Раисовна.
– Голоден, как будто я две с половины недели не ел, а не одну. Шутка, ма, - Костя понял, что проговорился, и чтобы сгладить оплошность, быстро добавил: - Просто ты вкусно готовишь.
Женщина всерьёз испугалась.
– Скажи мне Кока, ты сегодня лекарство принимал?
– Какое лекарство?
– Которое я тебе вчера купила.
«Вот ведь чёрт,» – память Гугла с трудом отыскала файл о мнимой болезни хозяина.
– Я уже выздоровел, – соврал он не глядя.
– Ну-ка дай, потрогаю, – мать протянула дрожащую руку и дотронулась до Костиного лба. Лоб был холодным, как и полагалось здоровому лбу.
– Я в порядке, – Костя мотнул головой. – Просто проголодался. Я что, не могу просто проголодаться? – спросил он с деланым недовольством и, развернувшись к отцу, как в детстве, жалостливо попросил о поддержке. – Па, ну скажи ей.
– Ну ладно, ладно, – Маргарита Раисовна сделала вид, что соглашается с сыном. – А почему к моркови притронулся?
– Я же не крыса какая….
Мать отреагировала мгновенно:
- Никогда не произноси за столом этого слова, – сказала она, чеканя звуки и смыслы, правда, не забыв при этом сделать испуганный вид.
– Не буду, не буду, – Костя сделал руками движение как будто сдаётся. – Ну, я пошёл? – и не дожидаясь ответа, выбрался из-за стола. – Спасибо за ужин.
После его ухода, Маргарита Раисовна тихо сказала мужу:
– Пётр, я хочу серьёзно с тобой поговорить.
Пётр Петрович напрягся. Всякий раз, когда Маргарита Раисовна собиралась поговорить с ним серьёзно, дело кончалось ущербом, и пересоленный борщ был не самым страшным разором из того, что могла устроить им всем взволнованная женщина.
– Я боюсь за нашего мальчика.
– А что? – полковник ответил вопросом так как точно не знал, как ему реагировать. Бояться за мальчика было у Маргариты Раисовны что-то вроде любимого хобби. Ему же полагалось лишь кивать головой, одобрять и поддакивать.
– Наш мальчик в последнее время странно себя ведёт. Ты не находишь?
Пётр Петрович потупил глаза.
– Я не заметил, - быстро ответил он, впрочем, не слишком уверенно.
Маргарита Раисовна зашептала настойчивей:
– Тогда я прямо спрошу. Ты уверен, что наш сын не сделался наркоманом?
– Ну что ты, Марго. Я уверен, у нашего Кости всё в полном порядке, - Пётр Петрович бессовестно врал и назвал супругу по имени. То, что с сыном что-то не так он понял давно, но предпочитал благоразумно помалкивать. Если бы мать узнала, что её разъединственный сын испытывает на себе нечто экспериментальное и возможно, да, скорее всего, опасное для здоровья, их жизнь превратилась бы в ад и, лучше бы утопиться, чем видеть, как женщина медленно сходит с ума от тревоги за сына.
– Ты уверен или ты точно знаешь, что с Костиком всё в порядке?
– Успокойся родная. Наш сын не наркоман.
– Откуда такая уверенность? – вспылила супружница. - Заметил какой он бледный? Кожа да кости.
– Дома меньше нужно сидеть, – неосторожно брякнул мужчина. Он тут же постарался смягчить нечаянно вылетевшее замечание: - Как хочешь, Марго, не похож Костя на наркомана. Видел я наркоманов, в армии. Глаза у них.... Пустые у них глаза и руки исколоты. У нашего сына руки нормальные, а то, что он вежливым стал, взрослеет парень. Пора уже....
– И всё же, ты поговори с ним, – мать не желала так просто не сдаваться. – Вдруг у него кто ещё кроме крысы завёлся. Вот принесёт в подоле....
Пётр Петрович с облегчением выдохнул: «Всего лишь бабская ревность...» – и тут же спрятал свой выдох под наигранным раздражением:
– Дорогая, вот только не начинай. Если у нашего сына есть девушка – это нормально. Он взрослый мужик....
Маргарита Раисовна схватилась за сердце.
– Я так и знала, – на лице её отразилось нечеловеческое страдание. – Чуяло моё сердце, что крыса – это только цветочки. Вот увидишь, он снова притащит в мой дом нищую провинциалку без рода и племени…, без жилья и… и… станет с ней жить, – женщина возвела глаза долу, - вот-вот свалится в обморок, – и будьте любезны, терпите её....
– Ну хватит, – всерьёз рассердился Пётр Петрович. – Ты что, будешь до старости возле юбки его держать? Повторяю, он взрослый мужчина....
– Все вы мужики одинаковые, – бросив на мужа обиженный взгляд, Маргарита Раисовна принялась за грязные тарелки. – Пашешь, пашешь на вас, - тарелки строились в башню, жалобно цокая друг о дружку, - благодарности - ноль. Я тут вся извелась, отменила приём на неделю, а это, между прочим, деньги, и не маленькие, а вы….
Женщина резко встала и вместе с тарелками направила к мойке. Надев на холёные руки жёлтые резиновые перчатки, она открыла горячую воду и с остервенением стала надраивать несчастный фаянс. Задний её фасад, прикрытый розовой блузкой и узкими джинсами, дымился от раздражения.
– Что ты хочешь, Марго? – мужчина пошёл на попятную.
– Поговори с ним. Выясни, нет ли у него кого....
– А если есть?
Маргарита Раисовна бросила мыть посуду, развернулась к мужу и, не снимая мыльных перчаток, сощурила злые глаза.
- Тогда..., - глядя на мужа невидящим взглядом, ответила женщина, - я даже не знаю..., – видно было что Маргарита Раисовна что-то отчаянно соображает. И без того её тёмные глаза сделались похожими на две чёрных дыры от сквозного ранения. - Где-то у меня Розкин телефон был записан, - процедила она. - Человек она не простой, зато сваха отменная. Пусть найдёт ему богатую цацу с квартирой. Если, как ты говоришь, наш мальчик уже вырос, что ж… – она пожала плечами, как человек, которого только что сбросили в пропасть, - так тому и быть, пусть женится. Но только на нашей. А с пассией (если таковая имеется) я разберусь.
Пётр Петрович спорить с женой не стал, просто кивнул в знак согласия, мол тебе, дорогая, виднее. Он неловко поднялся из-за стола, добрался до зала и, как измученный бык, рухнул в любимое кресло. Мысль о сыне понуждала к покою. Он включил спортивный канала и тихо задумался.
Сон не шёл к утомлённому ужином Косте. Вопросы о пережитом, камнем Сизифа лежали на полном желудке, не давая не то, что уснуть, - свободно дышать. Почему та хитрюга в платочке так похожа была на бабушку Дусю? Бог – как соучастник Игры? Зачем?
«Нужно начать со старухи,» – мысль эта заставила его встать и в полночь неслышно пробраться к отцу.
В свете футбольного матча, полковник дремал (Маргарита Раисовна футбол не любила). Одетый в синий спортивный костюм он был похож на учителя физкультуры, неловко прикорнувшего после урока.
– Пап, – тихо позвал его Костя.
Полковник сразу очнулся, как если бы ждал непутёвого сына. Он выпрямился в кресле и внимательно посмотрел на Костю.
– Я слушаю, сын.
– Я вот спросить хочу. У меня ведь две бабушки... было две.... Ию Борисовну я помню с самого детства. Кстати, я никогда не любил бывать у неё….
– Я тоже….
– А вот бабушку Дусю, - Костя вздохнул, - вспоминаю с трудом.
Пётр Петрович кивнул в знак того, что понимает проблему.
– Ты не часто гостил у неё.
- Почему?
Отец ответил не сразу. Он нахмурился и какое-то время раздумывал над нелёгким вопросом.
– Мама никогда не любила деревню, – начал он издали. – А бабушку твою, Евдокию Сергеевну считала... странной.
– Это из-за Пушкина что ли?
- Ты помнишь? – удивился полковник.
Гугл кивнул.
- Единственное, что помню о ней. Пушкин вместо иконы. Кстати, почему у неё Пушкин вместо иконы висел?
- Потому что Бог и святые были под запретом, а Пушкин... – Пётр Петрович сжал губы и затем распустил их обратно. – Мама всегда говорила, что такие стихи как у Пушкина, может только святой написать. Говорила, что святость Пушкина не меньше, а возможно и больше святости Серафима....
- Церковники её не слышали..., - усмехнулся Костя, радуясь «продвинутости» старушки.
- Не слышали, - задумчиво повторил мужчина и со вздохом добавил: - В общем, бабушка твоя считала Пушкина святым и не имея возможности держать в доме настоящую икону, молилась ему. Все, кто хаживал к ней, удивлялись, что в углу у неё Пушкин висит, но списывали причуду на трудную жизнь Евдокии. Смерть мужа, война, вроде как тронулась женщина умом.
- Поэтому мать не любила бабушку Дусю? – Костя пытался вникнуть в проблему. – Она считала её сумасшедшей?
– Да нет…, просто верующей.
– И что?
– Мама считает, что верить в Бога, это сродни психическому заболеванию. Ну ты понимаешь.
– Нет, – Костя слукавил. Он сам до недавнего времени относился к вере как к чему-то смешному и для жизни ненужному.
- Мама уверена, что нужно жить здесь и сейчас. Что будет потом никто не знает, а Бог – просто выдумка тунеядцев.
– Выдумка тунеядцев? Она что, прямо так и сказала?
Пётр Петрович вздохнул.
– Когда тебе исполнилось три года, я уговорил твою маму отвезти тебя на лето к бабушке. Солнце, парное молоко.... Ты был рыхлым мальчиком, и я подумал, что свежий воздух пойдёт тебе на пользу.
– И что?
– А то, что бабушка крестила тебя. Мать приехала за тобой через месяц, а ты уже бегал с крестиком. Был грандиозный скандал. Я думаю, твою маму возмутил не столько факт крещения, сколько то, что Евдокия Сергеевна не спросила у неё разрешения.
– А она бы дала?
– Нет, конечно, – Пётр Петрович сделал движение головой как будто отгонял от себя муху. – Твоя мать и сейчас считает, что Бог, душа и «всякое там поповское мракобесие» – это не про её семью. Короче, она сказала, что ноги её, а значит и твоей, в Серпухове больше не будет.
– Ну это же глупо.
– Я тоже так сказал.
– И?
– Она назвала меня поповским сыном и пригрозила, что напишет в ЦК партии о моей религиозной ориентации....
– Она что...?
– В общем, – Пётр Петрович не был настроен обсуждать супругу, – в Серпухов ты больше не ездил. И бабушка к нам тоже.
– Понятно, – Костя невесело ухмыльнулся.
Они посидели; молча, как старые приятели не мешая думать друг другу. Через какое-то время Костя спросил:
– А какая она была бабушка Дуся?
– Любящей, – просто ответил Пётр Петрович. Он вздохнул, помолчал и, вдруг, начал говорить, будто на исповеди, спотыкаясь о каждое слово. – Я видел в детстве как она молилась… на коленях…, в белом платке и ситцевом платье в цветочек… и над головой у неё поднимался голубой воздух. Она была… очень доброй и по-настоящему верующей женщиной. Помню у неё была старинная Библия в чёрном, кожаном переплёте и по вечерам она читала её…, шёпотом. От этого шёпота я засыпал. Тогда я многого не понимал. Считал её… тёмной, не образованной. Я, когда в армии служил…, она мне всё письма писала. Ошибок, конечно, тьма.... Я дурак их выбрасывал, боялся, что товарищи засмеют если увидят, что мать у меня неграмотная…. Сейчас, я бы за эти письма пол жизни отдал, не глядя..., – глаза полковника наполнились болью. – Зря я тогда маму твою послушал..., – добавил он хрипло.
– Слушай, па, – жалея отца, Костя решил, что тему пора сменить. – А ты как считаешь, Бог есть?
– Раньше я думал так же, как твоя мама, нет ни Бога, ни чёрта. Одни мы. Сейчас так не думаю. Понимаешь..., – полковник замялся и перешёл на шёпот. – Я чувствую её присутствие.
– Ты о ком это, пап?
– О бабушке твоей, Евдокии Сергеевне, – он наклонился поближе к Косте и зашептал ему в самое ухо. – Я никому никогда не рассказывал об этом..., – Пётр Петрович боролся с собой, как человек хорошо понимающий, что то, что он собирается рассказать – чистой воды безумие. – Это..., чудо, наверное.
– Ты пап рассказывай, – подбодрил его Константин. – Я поверю тебе даже если ты скажешь, что по ночам встречаешься с инопланетянами. Я серьёзно, па, не бойся, мама никогда не узнает о нашем разговоре.
Пётр Петрович кивнул.
– Дело в том..., – отец, не до конца уверенный в том, что поступает правильно, покарябал пальцем обвислую щёку, – что…, в общем…. Когда я один…, ну…, когда мама твоя уходит спать и оставляет меня одного, - осторожно начал полковник, - в общем…, - он грузно вздохнул, - бабушка твоя приходит ко мне. Евдокия Сергеевна..., мама... приходит. Я чувствую её запах. Всегда один и тот же.... Мята.... Я любил чай с перечной мятой. Ты только не подумай, что я того, – добавил он строго. – Я сам понимаю, звучит как диагноз. Я долго не верил, даже ходил на приём к психиатру….
От чрезвычайного удивления Костины брови и нижняя челюсть медленно разошлись в противоположные от неподвижного носа стороны.
- …Хороший оказался мужик. Сказал, что наш, видимый мир, лишь малая часть возможной вселенной, что мы слишком тупы и самонадеянны и что всё может быть….
- Редкостный психиатр, - «подобрав» упавшую челюсть, заметил Гугл.
Пётр Петрович лишь пожал плечами; старый врач, с которым ему довелось беседовать, показался ему обычным.
- …В общем, он посоветовал обратиться к священнику. Я ездил. Специально поехал в Серпухов, в мужской монастырь.... Маме твоей сказал, что еду на кладбище ограду подкрасить, - увидев Костино выражение лица, полковник закивал головой как старый болванчик. – Да, да..., мне приходится врать. А что делать? Ведь не расскажешь ей..., ничего, – он снова вздохнул.
– И что? Что сказал тебе поп?
– Я встретил монаха под дубом (там у них дуб огромный растёт) и всё ему рассказал. Всё боялся, что старик меня за больного примет, но нет. Он хорошо улыбнулся и сказал мне, что никакой я не сумасшедший, что мёртвых у Бога нет и что он завидует мне, что у меня такая любящая мать.
– Круто....
Половник откинулся в кресле.
– Ты можешь не верить мне, сын. Даже считать сумасшедшим. Мне теперь всё равно. Когда она появляется (я не вижу её, только чувствую), я растворяюсь в её любви и мне становится так хорошо, как прежде бывало только в детстве. Думаю, мама стала приходить ко мне в утешение. Я ведь когда похоронил её думал руки на себя наложить. Да, да.... Всё винил себя, что сыном оказался… в общем... плохим оказался сыном.
Пётр Петрович так горько вздохнул, что в животе у Кости что-то болезненно сжалось. Они помолчали. Наконец, полковник пришёл в себя и закончил свой монолог ясно и чётко, как офицер, объясняющий тактику боя:
- И раз она не умерла, то и Бог существует. Я ответил на твой вопрос?
– Более чем....
- А ты, Костя, – пристально глядя на сына, поинтересовался военный, – ничего рассказать мне не хочешь?
Костя, ошарашенный отцовским признанием, лишь мотнул головой. Он смотрел на отца и не мог на него насмотреться. Пётр Петрович светился и Гугл впервые увидел, как над его головой вибрирует воздух.
– Я... э-э-э..., я потом тебе всё расскажу. Правда, пап....
На том и расстались. Гугл оставил отца молча беседовать с матерью, а сам удалился к себе в бессонную ночь, предвидя, что тайна родителя, войдя в его жизнь, останется с ним навсегда.
Два воскресенья подряд Костя бездействовал. Слишком много всего свалилось на бедную голову Гугла. Пользуясь фантастической функцией зацикливать время, он отъедался, слушал любимого Баха, много спал и, между делом, раздумывал о превратностях жизни. Крик несчастной души, как последний вздох рыбы в руках беспощадной хозяйки, стал ударом для Кости, привыкшего видеть в отце лишь скупого на чувства военного.
Он ходил как пришибленный, глупо улыбаясь отцу, не зная, что делать и как дальше чувствовать себя в сложившейся ситуации. Промаявшись двое суток, утром третьего воскресенья, он уехал в Серпухов, в мужской монастырь за советом.
Серпухов, славный своей историей, встретил Костю осенней свежестью и звоном колоколов, извещающих о совершении в храмах Таинства Тела и Крови Христовых. «Весь он, будучи построен по изгибистому и неровному косогору, представлял некоторый род красивого амфитеатра, и белеющееся в разных местах остроконечные верхи колоколен с блестящими их златыми крестами придавали ему отменную красоту,» – так описывал город в восемнадцатом веке русский писатель Болотов. Страшные шрамы от века двадцатого, были заметны лишь тем, кто знал историю города. Для всех остальных Серпухов представлялся красивым, спокойным местечком, куда приятно было выбраться в выходной из очумелой Москвы.
Высоцкий ставропигиальный мужской монастырь, основанный в конце четырнадцатого века по благословению преподобного Сергия Радонежского, располагался на левом берегу реки Нары. Название своё «Высоцкий» монастырь получил от названия холма, прозванного в народе «Высоким»; «обителью на Высоком» называли монастырь в те далёкие времена. Первым игуменом монастыря был Афанасий – любимый ученик преподобного аввы Сергия. «Обязанность инока в том состоит, чтобы бдеть в молитве и в Божественном поучении до полуночи, а иногда и всю ночь; ничего не есть, кроме хлеба и воды, и то с умеренностью; масла же и вина вовсе не употреблять,» – наставлял Афанасий монахов, призывая братию к строгости и терпению.
В Зачатьевском соборе, куда Костя направился сразу по прибытии своём в монастырь, не старый священник заканчивал проповедь словами апостола Петра:
– ...Итак, говорю вам, смиряйтесь, ибо Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать...[2]
Бессмысленно потоптавшись у входа, Костя решил, что подождёт окончание службы снаружи, тем более что «наружа» просто манила своей чистотой и Божественной благодатью.
Отец не врал; на месте снесённого храма в честь преподобных Афанасия Афонского и Сергия Радонежского высился дуб. Красивый и мощный, он напомнил Гуглу знакомого Патриарха, несколько дней назад отдавшего жизнь ради будущих жизней.
На скамейке под дубом, окутанный светом полдневного солнца, грелся старый монах. В чёрной рясе, овчинной жилетке мехом во внутрь и старых полуваленках самокатках, он казался родным и дубу, и этому месту. «Неужели тот самый?» – думал Гугл, разглядывая монаха издали. Монах был сед; спокойствие – величайшее проявление силы, красиво лежало на его бледном лице, внушая уважение и доверие к старцу. Мужчина решил, что лучшего собеседника ему не найти и направился к старику за ответами.
– Здравствуйте батюшка, – кланяясь в пояс, поздоровался Костя.
Старец открыл глаза и опалил его таким всезнающим взглядом, что много познавшему Косте стало не по себе.
– И тебе доброго здравия, – улыбнулся монах. - День-то какой, а? Как раз для хорошей беседы, – небесного цвета глаза его излучали неподдельную радость, как будто он ждал и дождался его, непутёвого Гугла. – Что же ты стоишь, раб Божий Константин? Садись, отдохни с дороги, – старик указал на место подле себя и сразу же поспешил представиться. – Меня величать Афанасий. Вот и познакомились. Да....
После всех приключений, случившихся с ним в последнее время, Костя почти не удивился, услышав своё имя из уст незнакомого человека. Он мог бы и не спрашивать, ведь настоящему старцу положено знать кто приходит к нему, и всё же, полюбопытствовал:
– Откуда вы меня знаете?
– От отца твоего. Был он здесь, – спокойно ответил монах. - Как мать схоронил, так мира в душе и не стало. Страдал он очень, вот Бог и привёл его ко мне. Похож ты на него. Не лицом, - добавил он, заметив, как мечется в мыслях гость, пытаясь привычным объяснить невероятное. - Внутри нет покоя. Ждал я тебя, сын Петра.
Костя вздохнул с облегчением. Он тоже ждал этой встречи; именно такой, «под дубом», с добрым, всезнающим старцем. Попам он не верил; светские ряхи пришлых людей не срастались в нём с образом Божьих служителей. Подмена Бога моралью лишь раздражала неглупого Гугла. В суть он не лез, а то, что он видел, его не устраивало. Успокоившись рядом с монахом, Костя вздохнул и задал свой первый вопрос:
– Почему всё так плохо?
К душевной радости гостя, старец не стал нести привычную ерунду, мол, плохо только в твоих мозгах, слабых и грешных, а просто ответил:
– Ад вторгается в твою жизнь, а у тебя нет ни сил, ни помощи Божьей чтобы защититься от него.
Ответ обрадовал Константина. Мысль, что жизнь его протекает в аду, с годами, хлестала больнее. Для себя, он понял, вся история человечества – почти сплошная цепь ужасов.[3] Если бы не искусство с гением Микеланджело, божественной тайной Веласкеса, Моцарта, Баха, жизнь на земле стала бы поистине невыносимой.
– Вы тоже считаете, что Земля — это ад? – спросил он, уверенный в том, что правильно понял отца Афанасия.
– Земля не может быть адом, – отрезал монах. - Мир лежит во зле.
– А разве это не одно и тоже? – удивился Костя. В его представлении, мир и Земля были синонимами.
– Нет, – так же строго ответил отец Афанасий. – Цивилизация, мир – плод рук человеческих. Не Бог заставил Каина убить своего брата. Бог дал человеку свободную волю.
– По-вашему, получается, мы сами создали ад?
– Отчасти и не без помощи зла.
Слова монаха позабавили Костю.
– Это вы о дьяволе сейчас говорите? – спросил он с усмешкой.
– О нём, о ком же ещё.
Костя хотел возразить, что никакого дьявола нет, но запнулся от мысли: «А собственно почему нет? Во всех религиях мира существует свой Воланд, так почему же не быть ему и в реальности?» Мысль о присутствии в жизни реального нечто, злого и до крайности беспощадного к слабому человеку, заставила Гугла поёжится. Что может противопоставить грешное тело и распущенный ум хитрому прародителю зла?
– Человекам это невозможно..., – отец Афанасий словно читал Костины мысли.
– Богу же всё возможно,[4] – перебил его Константин. – Я уже слышал эти слова, – добавил он быстро, объясняя свою неучтивость.
– И что ты скажешь? Согласен ты со словами Спасителя?
– Понятное дело, Богу возможно всё. Хорош был бы Бог, если бы Он не был всесилен. Тут другое..., – мужчина замялся. – А есть ли Бог?
Отец Афанасий вопросу не удивился.
– А ты как думаешь? – он вперил в Костю пронзительный взгляд.
– Скажем так, я верю в Создателя, надличностный Абсолют, некую первооснову от которой всё произошло. Современные теории возникновенья вселенной меня не устраивают, как и теория происхождение человека от мартышки. В этом смысле, я верю в Бога.
Старик улыбнулся.
– А других смыслов и не требуется. Ты веришь в Бога Отца. Осталось уверовать в Бога Сына....
– В Христа что ли?
– В Бога воплощённого, Любовь, без которой жизнь на земле, действительно, превратилась бы в ад.
- Бог любит человека. Ну, да…, - хмыкнул Гугл, уверенный в том, что человека, каков он есть здесь и сейчас, не за что любить, даже Богу.
- Когда христианство говорит о том, что Бог любит человека, оно имеет в виду, что Бог именно любит, а не то, что Он проявляет некую «беспристрастную», а в действительности безразличную, заботу о нашем благополучии — повергающая в трепет и удивительная правда заключается в том, что мы являемся предметом Его любви. Вы просили любящего Бога — так вот же Он. Великий дух, столь легкомысленно вами упоминавшийся, «чей лик вселяет трепет», — существует, и это не старческое благожелательство, сквозь дремоту позволяющее вам счастье по вашему выбору, не холодная филантропия старательного должностного лица, не забота хозяина, чувствующего ответственность за удобство гостей, но Сам, всепожирающий огонь, Любовь, создавшая миры, настойчивая, как любовь художника к своей работе, деспотическая, как любовь человека к собаке, предусмотрительная и освященная, как любовь отца к ребенку, ревнивая, неумолимая, требовательная, как любовь между полами. ...это превосходит всякое разумение: каким образом любые создания, тем паче такие, как мы, могут иметь столь великую цену в глазах их Создателя.[5]
Сказанное человеком верующий и, без сомнения, любящим Бога, звучало весьма убедительно. Костя рвался принять эту истину, потому что чувствовал, что слова эти полезны ему, что восстают они против той пустоты, что загнала его на крышу и заставила его, неразумного, играть с самим сатаной. И всё же, вот так, просто взять и поверить в реального Бога было не то, чтобы трудно - боязненно….
– Вера, – старец не дал мысли развиться, – это талант и как всякий талант требует преумножения. Ты ведь мечтал быть художником, – отец Афанасий не спрашивал. Он утверждал. – Вот и переведи на творчество.
Слова отца Афанасия больно ударили Костю, напомнив ему кем он мог бы стать и кем он не стал по собственной слабости или лени, не важно.
– Хотел чёрт на луну влезть, да сорвался, – отворотив взгляд от старца, фыркнул мужчина.
Монах будто и не заметил конфуза.
– Талант дан Богом и должен вернуться к Богу, – продолжил он мысль и затем спокойно добавил: - Ты всегда можешь выбрать правильный путь.
– Вы так считаете?
– Я это знаю. Христос сказал: «Будьте совершенны как Отец Ваш Небесный,» – в этом смысл человеческой жизни, и вера – единственное, что может помочь тебе на пути. Думаю, ты уже понял, что без Бога человек лишь всё поглощающая пустота. Кем бы и где бы ты ни был, без Бога ты всегда будешь чувствовать себя одиноким; память бессмертной души не даст тебе покоя пока не сольёшься ты с Богом, пока не станешь с Ним одним целым, ибо Бог есть Любовь, а значит Жизнь.
– Я подумаю….
– А выдумывать ничего и не нужно, - старец развеселился. Он улыбался как добрый отец, дождавшийся блудного сына. - Это как в школе. Начнёшь с малого, если не бросишь, дойдёшь до большого. Существуют правила. Начни с утренних молитв и вечерних. Чем чаще будешь молиться, тем сильнее станет потребность быть с Богом. Молитва войдёт в твою жизнь, и Бог станет реальностью. Примешь причастие….
– Это что, в церковь к попам? – Костя нахмурился.
– К Богу. Ты идёшь к Богу, а не к священнику. Принимая Святое Причастие, ты соединяешься с Христом, становишься с Ним одним целым. Причастие так же необходимо душе, как питание – телу; оно укрепляет душевные силы, врачует душевные раны и помогает бороться с грехом. К тому же, – монах улыбнулся, – не все священники такие как ты о них думаешь. Я ведь тоже священник.
– Ну..., – протянул Константин, – вы – другое дело. К такому как вы я бы пошёл.
– А ты иди. Верь и иди.
Костя почувствовал, что сосуд, доныне почти пустой, наполнился до краёв, и что на сегодня проповедей достаточно. Голова его гудела от смыслов; он запер ларец на ключ до момента, когда можно будет спокойно разжевать и переварить полученный им от монаха надсущный хлеб.
– Я понял. А вот скажите, – он перевёл разговор на не менее интересующую его тему существование душ после смерти, – отец говорит, что с бабушкой беседует. Он, случаем, не того?
– И я с ней беседую, - быстро ответил монах. - Хорошая женщина, добрая, – увидев Костино удивление, он серьёзно добавил: – У Бога ведь мёртвых нет.
Костя вздохнул. Он уже слышал эти слова, и всё же… на его лице отчётливо читалась мысль: «Хотел бы я в это верить...»
– А ты верь, – снова старец читал его мысли. – Верь и, главное, не сдавайся. Враг рода человеческого будет тебя искушать сомнением и цинизмом, а ты стой на своём. Так и окрепнешь в добре.
- Думаете, смогу?
- Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам…[6] Нужно просто поверить….
- Поверить… - эхом отозвался Гугл.
Он вдруг подумал о том, что вера – это не просто христианская добродетель. Вера – это действие! Вера – это сила! «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда сюда», и она перейдёт; и ничего не будет невозможного для вас».[7] Вера открывает дверь в иную реальность с иными, неподвластными человеческому разуму законами. Вот о чём должен знать встающий на Путь. Вот чему должны говорить облачённые в ризы. И это будет покруче Поттера; союз не с палочкой, не с лукавой силой, - но с Богом.
Костя поднялся, сложил молитвенно руки и с великим почтением, какого не испытывал никогда ни к кому из живущих, поклонился монаху.
– Спасибо вам отец Афанасий. Кажется, я понял, что мне делать.
Неподдельная радость разлилась по лицу блаженного. Отец Афанасий тоже поднялся; не так быстро, как его собеседник, но всё же довольно легко для почтенного возраста. Он перекрестил Константина и вместо прощальных слов с улыбкой сказал:
– Всегда помни: Бог поражений не имеет. Всё доброе, что будет сделано с именем Божьим, Бог сохранит и преумножит.
Уже возвращаясь домой, в электричке, Костя достал смартфон и отзывчивый Google выдал ему историю чудесного места. С первых же строк о первом игумене Афанасии Высоцком, Косте сделалось жарко. Образ монаха как две капли воды был похож на ЕГО отца Афанасия. «Сед, брада поуже и покороче Власиевы, ризы преподобническия,» – читал Константин об облике преподобного Афанасия. И чем дальше читал он, тем явственней становилось, что привычная реальность куда «чудесатее, страньше и любопытственнее», чем могло представиться и придуматься самому отъявленному фантазёру.
По легенде, во времена Юрия Долгорукова, на месте будущего монастыря рос дуб. Однажды, раненый в битве с ордынцами воин, возвращаясь домой, лёг отдохнуть под деревом. Ночью ему приснился сон, будто дуб, под которым он спал превратился в сияющий крест. Проснувшись, воин почувствовал, что раны его излечились. Добравшись до дома, он рассказал о случившемся чуде. К дубу потянулись люди и дерево в народе было прозвано Патриархом. Дуб прожил долгую жизнь и погиб при царе Алексее Михайловиче в тысяча шестисот пятьдесят шестом году. На месте его в семнадцатом веке был выстроен каменный храм, так же, впоследствии, утраченный и забытый.
«Разруха – она в головах,» - зачем-то вспомнил мужчина строчку из книги и тихо вздохнул.
Костя вернулся в Москву другим человеком. Как вино, наполняя пустые мехи, полнит их смыслом и пользой, так и вера отца Афанасия, прикоснувшись к душе оглашенного, разбудила «спящего» Гугла. Привычный мир боли исчез; иная реальность, где нет пустоты, а есть сотворчество Богу, с надмирным покоем вошли в его жизнь. Забытое чувство свободы пьянило счастливого Костю. С высоты открывшейся веры, мир предлежал в своей первозданности: чистый, прозрачный, не изгаженный адом, – новый мир для нового человека.
Уплывая в тёмную неизвестность Игры, он испытывал неизъяснимую радость; крылья надежды несли его в великую высь, где души святых подвижников беседовали с Богом; где был мир, где не было страха.
Московская осень, взявшая с места в карьер сентябрьской хлябью, внезапно решила замедлить свой бег и в это воскресное утро, всеми оттенками жёлтого, благословляла прохожих.
Константин Ершов по прозвищу «Гугл» тридцати семи лет отроду стоял на крыше недостроенной высотки и тихо взирал на город. Он думал о мире непознанном, мире, закрытом от взглядов людей неспособных подняться над бытом, зашоренных и усталых, проживающих жизни в клетке своей ограниченности и готовых на всё ради призрачных благ.
Мудрец сказал: «Если вы приходите в Религию за Истиной, она становится Благословением, если вы приходите в Религию за развлечением, она становится философией, если вы приходите в Религию за властью, она становится политикой, если вы приходите в Религию за разрешением проблем, она становится психологией, если вы приходите в Религию за утешением, она становится опиумом».[8]
Костя не рвался в религию. Вера вошла в его жизнь как входит к смертельно больному священник облечь его в Тайну. Он был оглушён, он стал оглашенным; путь был открыт.
Вдыхая бодрящий воздух, Костя смотрел на город: суетно-вялый, усталый и злой, город-витрину, богатый фасад за которым скрывалось лишь голое неприглядство умершего.
Здесь, наверху, он был защищён от забот и волнений, досаждающих в тщете потерянным душам, бесконечным скитальцам, блудящим во тьме. «Вот бы стать птицей,» - Костя раскинул руки и ветер прошёл сквозь пальцы уверенной мыслью: «Ты сможешь».
– Я верю.
Огромные крылья распахнулись навстречу свободе. Новое тело Кости, покрытое синими перьями, было лёгким, почти невесомым и дрожало от нетерпения. Всем своим существом он ощутил себя птицей, свободной и неприступной для зла. Ни с чем не сравнимое счастье заполнило грудь.
– Я лечу! – крикнул Костя в пространство.
Вторя ему, вечный Калугин, воскрешая людей от мёртвого сна, кричал из московских окон:
Вперёд и вверх!
В божественных ветрах!
Семь радуг рвутся из груди
Врата Начал в снегах
Уходят вниз
Летим!
Блаженство накрыло его. «Это то, что чувствуют ангелы паря между светом и тьмой, - думал Костя, поднимаясь всё выше. – Как же здесь хорошо». Крылья несли его прочь; и какое ему дело до человеческого муравейника там, внизу, скованного цепями не им придуманных правил и светских норм таких далёких от Бога.
– Паситесь, мирные народы! Наконец, я свободен от вас! – крикнул он что есть мочи.
Вдруг, смертельная боль пронзила Костино сердце. Горячая кровь окрасила перья в жертвенный цвет, крылья безвольно повисли, и Костя-птица камнем низвергнулся вниз, в густую смолу проклятого мира.
Чёрная, карбоновая стрела охотника, вошедшая в грудь, сделала его похожим на маленький крест, несущийся к земле со скоростью смерти. Земля не желала его отпускать:
- Рождённый ползать – летать не должен!
Неистовый ветер ломал ему кости.
Вороны каркали:
– Синим птицам не место в аду.
- Не наш! – слышал он голос из бездны.
Всё о чём успел подумать Костя, прежде чем тьма поглотила его, было: «Это не честно...»
Он погиб и не видел, как мёртвой тело птицы, упавшее на ощетинившееся сухим чернобыльником замёрзшее поле, было найдено охотничьим псом; как молодая легавая в зверином экстазе терзала синюю плоть, как жевала, мусолила в пасти измятые перья, как ругался охотник и как, со словами: «Чёртова псина такой трофей испоганила,» - выбросил труп в холодный ручей.
Сбросив очки, Костя ощупал грудь. «Слава Богу я жив, – он судорожно вздохнул, отгоняя страх смерти. – Что это было?»
Он лежал на кровати и яркое солнце полудня улыбалось ему в окне. Вчера, в это время, он разговаривал с прошлым, под дубом которого нет. Жизнь, смерть – грани вселенной, где всё пронизано Светом развития. Костя вздохнул; уже спокойней и глубже.
Из прошедших им уровней этот оказался самым коротким и страшным. Взлёт и сразу падение, смерть.
«В чём смысл? – думал рассерженный Гугл. – Взлететь чтобы тут же погибнуть? Зачем?» Память предков сурово гаркнула в ухо: «Аввакума сожгли, Пушкина убили, твой любимый Сорока погиб, не выдержав издевательств хозяина, Есенина застрелили! Мало тебе?! Тогда вот тебе дурак окаянный: Бога распяли! Последний урок: доколе зло будет править миром под небом, а люди будут глухими к Свету и Слову, стрела из ада найдёт своё сердце!»
От мыслей этих Косте как никогда сделалось горько. Возможно ли Божьему семени взойти и дать плод на занятой сорняками земле? Зачем вообще талант, если нет возможности развиваться? В чём смысл, если любой урод с арбалетом так запросто может распорядиться отмеренной Богом жизнью? Талант как насмешка? Бери и летай сколько сможешь? И всё же…. Опыт свободной птицы был дорог ему. Он видел небо. Талант-неубитый, до конца не раздавленный злым: «Кому это нужно?» – впервые за долгое время громко сказал: «Я есмь!»
- К чёрту «зачем»! – он резво поднялся с кровати влекомый желанием перемен прямо сейчас. - Живёт лишь тот, кто творит. Остальные – это тени, блуждающие по земле, чуждые жизни.[9]
Он увидел жизнь с высоты: проклятый на веки мирок, ненавистный к имеющим крылья.
«Ну и пусть! Пусть никому не нужно! Это нужно мне,» - Костя мерил шагами «бункер», сожалея о потерянном времени. Он злился на строгую мать, на безвольного отца, на весь мир равнодушно позволивший ему свернуть не туда. Он ненавидел себя за трусость, один из самый страшный пороков, ведь от трусости до предательства Бога – всего лишь шаг. Взгляд его упал на пустую клетку сбежавшей и возможно уже почившей («но, чёрт возьми, свободной!») Гегемонии.
- Крыса и то оказалась храбрее меня.
Взявшись за ручку «барьера», многие годы разделявшего трусливое «я» от властного и безальтернативного «Я» Маргариты Раисовны, Костя, с минуту подумав, решительно выдохнул и вышел из комнаты в полной уверенности, что знает, что ему делать. Впервые в жизни.
- Родители, я от вас ухожу!
Продолжение здесь:
Сноски:
1. «Верую, ибо абсурдно». Искажённая Вольтером мысль Тертуллиана: «Et sepultus resurrexit, certum est, quia impossibile» («И, погребённый, воскрес — это несомненно, ибо невозможно»).
2. 1-е послание Петра (5:5)
3. «Вся история человечества – почти сплошная цепь ужасов». Себастьен Николя де Шамфор
4. Человекам «это невозможно, Богу же всё возможно». - Евангелие от Матфея (19:26)
5. «Когда христианство говорит о том, что Бог любит человека…» (Клайв Стейплз Льюис)
6. Евангелие от Матфея (7:7 – 11)
7. Евангелие от Матфея (17:20)
8. Сумиран.
9. «Живёт лишь тот, кто творит. Остальные – это тени, блуждающие по земле, чуждые жизни». (Ромен Роллан)