Не родись красивой 12
— Зачем со Степаном связался? — спросил Фрол однажды вечером, глядя на сына прямо, без лишних слов.
Кондрат пожал плечами, глаза у него блеснули.
— А чего, отец? — ответил он коротко.
Фрол отхлебнул чаю, думал, слова его шли медленно.
— Я за новую власть, за советскую, — заговорил Кондрат, и в голосе его звучало то же пламя, что и на сходах. — Не хочу, чтоб мы жили, как прежде. Не надо нам больше богатеев, они враги.
Фрол слушал, не перебивал. В душе был согласен. Только уверенности в том, что всё будет так, как на словах – не было. Какой из его Кондрата вожак? Да, парень грезит переменами, только хватит ли у него со Степаном силёнок сдвинуть дело?
- Ты не сомневайся, батя, — говорил Кондрат дальше, словно угадывая мысли отца. — Земля будет наша, фабрики, заводы – уже в руках рабочих, работы много. Мы молодые — нам жить да жить. Строить будем новую жизнь.
Фрол усмехнулся, но усмешка в его лице не была весёлой.
— Ты что, думаешь, всё так просто? — спросил он. — Работы много — да. Только ведь налегать надо всем миром, сообща. Неужто ты думаешь, что Петр Завиваев будет наравне с Иваном Скаловым, у которого нет ни шиша?
Кондрат смотрел прямо, отвечал с азартом:
— Ты прав, батя. Сначала эту новую жизнь надо завоевать, отстоять. Комиссар в городе говорил — буржуи сопротивляются, надо им хребет сломить.
Фрол присвистнул.
— Ты что ли хребет будешь ломать? — спросил он с усмешкой, но в слове слышалась тревога.
— Почему и нет? — возмутился Кондрат. — Я молодой, я силён. Коммунистом стану. За новую власть стоять буду.
Фрол положил ладонь на стол.
— Слушай, сын, — сказал он тихо. — Если встаёшь на эту дорогу, знай — не игрушка это. За словом идут дела, а за такими делами жди кровь. Я не стану тебе указывать, только упреждаю – охлади свою горячую голову, оцени силы. Работай, учись, да глаза открывай пошире.
Кондрат вздохнул, но не отступил.
— Я готов, — ответил он коротко. — Лучше умереть за правду, чем жить в рабстве, - произнёс он где - то услышанные слова.
Евдокия крестилась всё чаще.
По вечерам, когда дом затихал и слышно было лишь, как осенний дождь стучит в ставни, она вставала на колени перед иконой и тихо шептала:
— Вразуми его, Господи… Наставь моего Кондрата на путь разумный, на путь мирный…
Молилась долго, с усталостью и страхом.
Кондрат не искал спокойствия.
Он горел — в нём жила новая вера.
Он говорил о борьбе, о новой жизни, о свободе.
Он не хотел ждать, когда перемены придут — он хотел быть их частью.
И всё, что было прежде, — дом, поле, отец, мать, — казалось ему прошлым, которое тянет назад.
Ольга, ставшая невольной свидетельницей этих разговоров, слушала молча, сердце у неё замирало.
Каждое слово Кондрата отзывалось тревогой.
Она понимала — такие, как он, теперь будут решать, кто прав, кто виноват, кто жить будет, а кто нет.
И когда Кондрат говорил про врагов новой власти, ей чудилось, что он говорит и про неё.
Сидя в тени, она украдкой искала глазами Евдокию, будто ждала, что та защитит.
Евдокия, заметив её испуг, только махала рукой, вздыхала.
Сын был упрям, горяч, не слушал ни уговоров, ни просьб.
В нём будто поселился кто-то новый — не тот деревенский парень, что ещё недавно пилил лес и помогал отцу, а человек из другой породы, с другими словами и мыслями.
Николай, сидевший у печки, опускал глаза. Он понимал брата и боялся за него, но слушал молча слов вслух не высказывал. Ему эти слова нравились, но внутренний отклик оставался тихим. Он не мечтал о кожанке и револьвере, не видел себя в строю борцов за новую власть. Всё, что занимало его в последние недели, было совсем иным.
Ольга.
Она уже не напоминала ту напуганную барышню, что лежала на топчане в амбаре. Теперь в крестьянской одежде, в простом платке на голове, она выглядела, как любая девушка из деревни. И всё же — не такая. Белая кожа, осторожная речь, привычка подбирать слова и смотреть прямо в глаза отличали её от всех остальных. Николай замечал это и чувствовал, как в нём поднимается что-то новое, непривычное — то ли жалость, то ли тихое восхищение.
Однажды вечером братья принесли домой школьные книги и оставили их на столе. Когда Николай вошёл, он увидел, как Ольга сидит на лавке и листает одну из них.
— Грамоту знаешь? — спросил он.
Ольга вздрогнула, покраснела, торопливо закрыла книгу.
— Знаю, — ответила она тихо. — Прости, я без разрешения.
— Что ты всегда прощения просишь? — с добродушной улыбкой сказал Николай. — Хочешь — читай. Я не против. Понимаешь, о чём тут написано?
Ольга кивнула.
— Понимаю.
— Читать умеешь?
— Конечно, умею.
— А по арифметике?
— И по арифметике могу. У нас был учитель. Он меня и считать, и писать, и по-французски говорить научил.
Николай удивлённо поднял брови.
— Ну-ка, скажи что-нибудь.
Ольга снова покраснела, но всё же тихо произнесла несколько слов:
— Il fait froid dehors, il faut s’habiller chaudement.
— Что ты сказала? — спросил Николай, поражённый её звучной, мягкой речью.
— Я сказала: «На улице стало холодно, нужно тепло одеваться».
— И читать можешь по-французски?
— Да, и читать могу, — кивнула она, всё ещё смущённая, но уже с лёгкой улыбкой.
Николай долго смотрел на неё, не находя слов. В тот миг ему стало ясно: эта девушка, попавшая в их дом случайно, уже стала частью их жизни, и, быть может, именно она изменит его самого сильнее, чем все речи Кондрата о новой власти.
Однажды, в тихий послеобеденный час, когда солнце стояло высоко и воздух в избе дрожал от тепла, Ольга сидела у стола с книжкой.
Полинка, любопытная и неугомонная, заглядывала ей через плечо.
— А это что за буквы такие? — ткнула девочка пальцем в букву.
— Вот эта — «ф», а вот эта — «д». Повтори.
— Ф… д…, — старательно тянула Полинка. — Мы в школе еще такие не проходили.
— Вот смотри: «дом». Видишь? — она медленно вывела пальцем по странице. — Это дом. И буква Д похожа на дом.
— Дом, — повторила Полинка, заливаясь смехом. — И правда похоже, будто крышечка.
Ольга рассмеялась вместе с ней — первый раз за много недель.
В ней будто что-то раскрылось, потеплело.
Она учила девочку с терпением, с той мягкостью, что когда-то впитывала сама, сидя в просторной светлице с учителем.
Теперь светлица была другая — низкая, с закопчённым потолком, но в ней тоже звучали буквы, новые, живые.
— А цифры ты знаешь? — спросила Полинка, когда устала от букв.
— Конечно.
В дверях стоял Николай. Он молча наблюдал за ними, прислонившись к стене.
Сначала хотел окликнуть, но передумал.
Смотрел, как Ольга, наклонившись, водит пальцем по столу, как прядь волос падает ей на щеку, как она мягко, почти ласково поправляет руку Полинки.
Глаза её в ту минуту светились — не страхом, не тоской, а спокойной теплотой.
Николай вдруг ощутил, что в груди стало тесно, будто там шевельнулось что-то неведомое.
Он не знал, что с ним происходит — не смел даже подумать.
Просто стоял, слушал, как Ольга учит Польку.
От этих простых слов Николай вдруг почувствовал, что жизнь в их доме стала другой.
Будто потемневшие стены посветлели, а в избу вошло что-то новое — хрупкое, человеческое, как лёгкое теплое дыхание.
Николай видел, как переменилась Ольга.
Она уже не вздрагивала, когда он входил в избу, не прятала глаз, не искала, как прежде, защиты у Евдокии.
Теперь могла спокойно сказать пару слов — спросить, как дела в кузнице, или тихо поблагодарить за принесённую воду.
Иногда он ловил себя на том, что ждёт этих коротких разговоров, будто чего-то светлого и редкого в своей повседневной, трудной жизни.