Лада на миг замерла, поправляя одеяло сыну. Её девятилетний Артём, такой тихий и удивительно рассудительный для своего возраста, в последнее время задавал вопросы, которые казались слишком взрослыми для ребёнка.
— Тёма, ну что ты выдумываешь-то? — тихо сказала она, уже без сил спорить. — Папа не может вставать. У него же травма позвоночника, ты помнишь, что врачи говорили.
— Нет, мам, я слышал шаги, — мальчик приподнялся на локтях, и в полумраке комнаты его глаза упрямо блестели. Он всегда был таким впечатлительным и смышлёным, и вся эта история с отцом давила на него ничуть не меньше, чем на неё саму. — Он встаёт. Я точно слышал, как он шёл на кухню, и там вода лилась в стакан.
Лада тяжело вздохнула. Её жизнь, которая когда-то казалась полной тёплых надежд на простое семейное счастье, теперь превратилась в сплошную серую череду дней. Смены в терапевтическом отделении городской больницы, потом дополнительные дежурства, чтобы хоть как-то свести концы с концами, а после — бегом домой, чтобы проверить Артёма, перевернуть мужа, приготовить что-то на скорую руку, урвать три часа сна и снова бежать на работу.
Её муж Роман Воронин, который раньше был успешным менеджером в солидной фирме, уже третий месяц лежал прикованным к постели. Та странная авария на ночной трассе изменила всё. Диагноз прозвучал как удар: сложный компрессионный перелом позвоночника. Прогноз был неутешительным — долгое и очень дорогое лечение в частной клинике. Чтобы покрыть эти расходы, которые росли, словно снежный ком, Лада взвалила на себя столько работы, что почти не видела сына.
— Милый, тебе это наверное приснилось, — опять попробовала она его успокоить, погладив по взъерошенным волосам. — Папа лежит в своей комнате, он спит и даже сам повернуться не может. Я же его переворачиваю.
— А давай проверим, как в том мультике про воришек, — вдруг сказал Артём, и в его голосе сквозило упрямство. — Помнишь? А давай мелом черту у кровати нарисуем? Если он встанет — точно сотрёт.
Лада хотела просто отмахнуться от этой идеи. Через час начиналась её ночная смена, и сил на такие детские затеи не оставалось. Всё это казалось ей просто фантазиями сына, защитной реакцией его психики на сложную ситуацию. Но что-то в его упрямом взгляде и в её собственном беспокойстве, которое ныло под рёбрами, как глухая боль, заставило её кивнуть.
А отец Романа, с его вечным раздражением, казался ей теперь таким чужим и непонятным.
— Хорошо, — неожиданно для себя согласилась она и даже улыбнулась. — Только никому об этом ни слова, ладно?
Всё ещё воспринимая это как шутку, Лада достала из старой маминой шкатулки, где хранились нитки и пуговицы, плоский белый мелок для шитья. На цыпочках, словно два настоящих заговорщика, они вошли в комнату мужа. Рома, казалось, спал, отвернувшись к стене. Его ровное дыхание наполняло пространство, смешиваясь с запахом лекарственных мазей.
— Ну, видишь, спит, — шепнула Лада.
— Рисуй, — так же тихо настоял Артём.
Поддавшись этому странному, почти мистическому порыву, Лада присела на корточки. Паркет был тёмным и старым, и она провела тонкую, идеально ровную белую черту на полу поперёк пути от кровати к двери, чтобы встать было невозможно, не оставив следов. Если бы кто-то встал, даже в полной темноте, он неизбежно смазал бы её.
— Ну всё, сыщик, а теперь спать, — сказала Лада, поцеловав сына, и пошла собираться на работу.
Эта ночная смена выдалась особенно тяжёлой, потому что бабушка из пятой палаты уходила, и Лада просидела у её кровати до утра, держа сухую, как пергамент, руку и облегчая последние часы. Когда она, серая от усталости и чужого горя, вошла в квартиру под утро, Артём уже ждал её в коридоре. Он был одет для школы, но ещё не обут.
— Мам, пошли, — сын схватил её за руку и потащил в комнату отца.
Лада замерла прямо на пороге, потому что Роман лежал в точно той же позе, отвернувшись к стене, как будто и не шевелился всю ночь. Но белая черта больше не казалась ровной. Посередине, на самом видном месте, она была грубо смазана, растёрта, словно по ней не просто прошли, а шаркнули обувью. Сердце тревожно забилось.
— Папа вставал, — испуганным шёпотом произнёс Артём.
— Тише, — машинально сказала Лада. Кровь отхлынула от её лица, ладони стали ледяными. — Иди завтракай. Бабушка Галя кашу оставила. Я сейчас.
Лада дождалась, пока сын уйдёт на кухню, и вошла в комнату. В углу, словно укор её расточительности, стояла дорогая инвалидная коляска, купленная на последние сбережения. Она осторожно подошла к ней и сразу увидела, что в глубоких протекторах чёрных резиновых колёс забились засохшие комочки грязи. Не уличной или домашней серой пыли, а густой, жирной рыжеватой глины. Но откуда в их квартире на третьем этаже в центре города могла взяться такая рыжая глина?
Лада прислонилась к дверному косяку, потому что ноги вдруг стали ватными. Этот влажный, тревожный запах глины вдруг перенёс её на двадцать лет назад, на зелёный, залитый солнцем луг. Её родители, простые инженеры, не имели никакого отношения к медицине, но почему-то твёрдо верили, что в семье должен быть хотя бы один медработник.
— Ладушка, врач — это очень уважаемая профессия, — говорил отец, человек старой закалки.
Но Лада и сама не мыслила иной судьбы. Сколько себя помнила, всегда кого-то спасала. Она была той девочкой во дворе, которая не боялась бинтовать разбитые коленки соседским мальчишкам, накладывала шины из веточек на лапы дворовым собакам, попавшим в переделки, а ещё делала уколы обычной водой шприцами без иглы плюшевому медведю, пока другие девчонки играли в дочки-матери. В ней жила эта врождённая, почти мучительная потребность оказывать помощь, быть нужной, спасать. Поэтому медицинский колледж стал не выбором, а судьбой.
В памяти всплыл студенческий пикник в конце учебного курса. Солнце, смех, дешёвое вино в пластиковых стаканчиках, запах дыма от костра и звон гитары. И он — Роман Воронин. Рома был принцем предыдущего потока, который так и не стал медработником, подавшись потом в торговлю. Высокий, светловолосый, с той самой обезоруживающей голливудской улыбкой и острым, чуть насмешливым умом. Он был из хорошей семьи. Его отец Валерий Петрович тогда ещё держался на плаву, владел каким-то мелким, но прибыльным бизнесом. Рома привык всегда быть в центре внимания, окружённый самыми красивыми девочками.
А Лада была тихой, старательной серой мышкой — отличницей, всегда готовой помочь и всегда с конспектами. Она держалась чуть в стороне, любила его издалека, когда они иногда пересекались на дискотеках или во время отдыха на природе. И вот в разгар веселья, когда кто-то бренчал на гитаре незамысловатую мелодию, парень вдруг схватился за горло.
— Ой! — сказал он, и голос его прозвучал странно, сипло. — Что-то мне нехорошо.
А через секунду он начал задыхаться. Всеобщий смех замер.
— Рома, ты что, подавился? — спросил кто-то из парней.
Но он не мог ответить. Его лицо на глазах начало покрываться страшными багровыми пятнами. Губы опухали, превращаясь в бесформенные подушки. Он хватал ртом воздух, но воздух не шёл. Раздался страшный свистящий хрип. Началась паника. Девчонки завизжали. Парни растерянно хлопали его по спине.
— Воды, дайте ему воды!
— Он задыхается, скорую!
— Быстро кто-нибудь звоните!
И только Лада, тихая и скромная, не растерялась. В тот день её мозг, натренированный на манекенах и задачах, мгновенно включил режим медсестры. Она увидела рядом с ним на траве у стаканчика с чаем раздавленную осу. Отёк, пятна, удушье.
— Это анафилаксия, — голос Лады прозвучал неожиданно твёрдо и громко, прерывая девичий визг. — У него отёк. Быстро, у кого-нибудь есть адреналин?
Она не стала ждать, потому что, как всегда, ещё с первого курса носила с собой маленькую потрёпанную аптечку — привычка, ставшая правилом. Она рванула молнию на своей видавшей виды сумке.
— Рома, открой рот, — подскочила она к нему, схватив за подбородок.
Парень уже оседал на траву, глаза закатывались.
— Это адреналин. Делай укол, быстро! — Лада сунула ампулу и шприц другу, но в итоге сделала сама.
— Запить, — скомандовала она.
— Нет воды, — крикнул кто-то.
Лада, не раздумывая, взяла стакан с чаем и требовательно приложила к его губам, заставляя рефлекторно сглотнуть.
— Скорую вызвали, — крикнул кто-то с телефоном.
— Рома, дыши, слышишь? Дыши, — Лада не отпускала парня, глядя ему прямо в глаза, словно вливая в него свою волю.
Когда через пятнадцать минут появились медики, отёк уже начал спадать. Роман дышал тяжело, со свистом, но дышал. Врач, осмотрев его, сделал укол и сказал:
— Ещё пять минут — и не откачали бы. Ларингоспазм. Кто дал адреналин? Думаю, госпитализация уже не нужна.
Все молча показали на Ладу, которая оттирала руки от липкого чая и земли, дрожа от пережитого стресса. В тот вечер Роман, ещё бледный, но с сияющими глазами, нашёл её у костра. Просто подошёл и сел рядом. Девчонки, щебетавшие вокруг него, расступились. Рома взял Ладу за руку. Ладонь его была тёплой и сильной.
— Ты меня буквально спасла, — тихо сказал он.
И в этот момент она поняла, что пропала. Влюбилась так, как влюбляются только тихие девочки в спасённых ими принцев — бесповоротно, на всю жизнь.
Вот только семья парня приняла Ладу в штыки. Валерий Петрович, человек, привыкший к роскоши, которую он в тот момент стремительно терял из-за своих бесконечных интрижек, прогоревших вложений и любви к красивой жизни, смотрел на неё за семейным ужином так, словно она была прислугой.
— Медсестра, — протянул он, скептически разглядывая её скромное платье. — Ну-ну, Роман, а я-то всегда думал, что ты найдёшь себе пару из нашего круга.
— Пап, она мне жизнь спасла, — горячился сын, всё ещё влюблённый в свою спасительницу по уши.
— А, да, история с пчелой, — Валерий Петрович фыркнул. — Ну, хоть что-то от неё толковое. Ладно, ешьте. Лада, передай салат.
Только Галина Петровна, добрая, тихая женщина с глазами, полными невыплаканной печали, замученная выходками мужа, сразу полюбила девушку.
— Ладушка, ты его не слушай, — шептала она будущей невестке на кухне, пока мыли посуду. — Валера зол на весь мир, потому что всё потерял. А ты светлая, Рому спасла, да он тебя на руках носить должен.
Так уж вышло, что поженились они вопреки воле отца Романа. Впрочем, семейный быт изначально был далёк от сказки. Окончив колледж, парень быстро понял, что медицина — это не для него. Ангелы-хранители в белых халатах, по его мнению, не зарабатывали больших денег. И именно поэтому Роман, используя остатки связей отца, устроился менеджером в крупную фирму. И у него пошло. Похоже, он был прирождённым бизнесменом — обаятельным, наглым, убедительным.
Лада же устроилась в городскую больницу в отделении терапии. Их притирка в семье получилась довольно мучительной. Это был вечный конфликт прагматизма и идеализма, блеска и рутины.
— Лад, ну от тебя опять больницей пахнет, — морщился он, когда Лада приходила после смены, и муж пытался её обнять. — От тебя пахнет хлоркой.
— Рома, это запах работы, — устало отвечала она, пытаясь обнять его в ответ.
— Фу, — Рома деликатно отстранялся. — Моя жена должна пахнуть духами, а не этим. Я же зарабатываю. Может, бросишь эту богадельню? А пойдёшь ко мне в офис?
— Брошу? — Лада не верила своим ушам. — Рома, это же моя жизнь. Как я могу её бросить? Я там нужна.
Когда родился Артём, стало ещё сложнее. Беременность оказалась довольно тяжёлой, роды мучительными. Муж, как раз получивший повышение, был вечно на встречах. Из роддома её забирала Галина Петровна, а затем бессонные ночи, плач, колики. Роман, привыкший к комфорту и тишине, постоянно раздражался.
— Лад, сделай что-нибудь, — кричал он из спальни, зарываясь головой под подушку. — Он плачет, а я не выспался. У меня завтра важная презентация.
— А я выспалась? — срывалась Лада, качая малыша на руках в три часа ночи. — Я тоже человек. Взял бы и покачал, я бы хоть в душ сходила.
— Моя работа — приносить деньги, а твоя — обеспечивать тыл и тишину, — отрезал Рома.
Их первая большая ссора, едва не закончившаяся разводом, случилась, когда Артёму было два. Рома получил крупную премию.
— Всё, я решил, — объявил он за ужином, торжествующе открывая бутылку вина. — Едем к морю на две недели. Я заслужил.
— К морю? — ахнула Лада. Она как раз пыталась пересчитать мелочь в кошельке, чтобы понять, хватит ли до зарплаты. — Какие две недели? У нас кредит за стиралку не выплачен, и Артёму сапожки нужны зимние.
— Лад, ты мыслишь как нищенка, — взорвался муж. — Вечно у тебя сапожки, кредиты. Я зарабатываю и имею право на отдых. Я устал от этой серости, кастрюль, вечного запаха лекарств. Я хочу на солнце.
— А я хочу, чтобы у нашего сына были сапоги, — выкрикнула Лада в ответ, и слёзы обиды брызнули из глаз. — Думаешь только о себе, как и твой отец.
— Не сравнивай меня с ним! — Роман ударил кулаком по столу. — Я, в отличие от него, содержу семью. Всё, я устал. Я ухожу.
Он собрал дорожную сумку и ушёл к родителям. Лада проплакала всю ночь, обнимая сына. Спасла их Галина Петровна. Она пришла на следующий день, пока Лада, опухшая от слёз, с потухшими глазами, пыталась накормить сына.
— Ладушка, мой сын глупый, — тихо сказала свекровь, ставя на стол кастрюльку с горячим бульоном. — Весь в отца, такой же эгоист, но он любит тебя по-своему. Поверь, он раскаивается.
— Он сказал, что я мыслю как нищенка, — всхлипнула Лада.
— А вот и нет, — твёрдо сказала Галина Петровна, вытирая пыль с полки. — Ты мыслишь как мама и как жена. Не он, а ты держишь эту семью. Поверь мне, старой дурочке, которая всю жизнь прожила с фанфароном. Солнце — это хорошо, но тёплые сапожки для ребёнка куда важнее. Нельзя построить рай, нежась только на курортах.
Продолжение: