Стоял морозный январь, и Москва, поскрипывая снегом, жила своим чередом, готовясь к святкам да к встрече Новолетия, что в сентябре, по завету предков, исчислялось. Воздух пахл дымом из печных труб, квасом да воском от свечей, что горели перед ликами строгих святых. Но сквозь этот привычный, вековой уклад уже струился ветер перемен — резкий, солёный, с запахом Балтики и далёких чужеземных земель.
И был он ветром воли одного человека — Царя Петра Алексеевича.
В тот год от Рождества Христова 1699-й, а по старому летоисчислению — 7208-й от Сотворения Мира, вышел указ, что обрушился на народ, словно ведро ледяной воды. Читали его на площадях под барабанный бой, и слова казались иноземной диковинкой, непонятной и страшной.
«…В знак доброго начинания и нового столетнего века… — гласила царская воля, — поздравлять друг друга с Новым годом… учинить украшения от древ и ветвей сосновых, елевых и можжевеловых… чинить стрельбу из пушечек и ружей, пускать ракеты…»
Стоял народ на площади, слушал и молчал. Молчание это было густым, как смола. Новый год… в январе? Когда ещё и Рождественский пост в разгаре? Вместо молитвенного смирения — бесовские потехи, стрельба и огни? Вместо тихой радости — шумное, навязанное веселье?
А царь, не терпящий возражений, уже показывал пример. Перед воротами его временного дворца уныло торчали чахлые ёлки, увешанные пряниками да орехами, словно насмешка над пышными русскими хоромами, украшенными резными наличниками. Бояре, согнанные на сие «торжество», топтались у входа, краснея от стыда и холода в своих нелепых европейских кафтанах, насильно надетых поверх русских одежд. Они походили на переодетых медведей, выведенных на цепь и заставленных плясать.
Петр же, огромный и неуёмный, сам зажигал смоляные бочки, что взрывались огнём и грохотом, пугая ворон и добрых людей. Он смеялся своим громким, властным смехом, хлопал по плечу ошеломлённых вельмож, требовал веселья, настоящего, иноземного, а не того, что тихо зреет в душе за чаркой медовухи.
А в переулках, за высокими заборами, народ крестился, шепча молитвы. «Антихрист, — шёпотом передавалось из уст в уста. — Навязал народу чужой праздник. Отметает наши обычаи, насаждает бусурманские». Старики, глядя в заиндевевшие окна на багровое от фейерверков небо, качали седыми головами. Для них это был не праздник, а поругание. Поруганье времени, веры, самого ритма жизни, что был согласен с движением солнца и церковным уставом.
И вот настало то самое утро, первого дня нового, невесть откуда взявшегося года. По указу, все должны были праздновать. Двери домов стояли настежь, на столах, вопреки посту, кое-где красовалось вино. Но веселье было вымученным, натянутым, как струна. Смех звучал сипло, а глаза у людей были пугливыми и недоумевающими. Они выполняли приказ, как выполняют тяжёлую повинность. Пили не для радости, а для забвения, чтобы стереть из памяти неестественность сего действа.
Так, с грохотом пушек и горьким привкусом насилия, входил в русскую жизнь чужой праздник. Петр, словно демиург, ломал старый календарь, перекраивал время под свой аршин. Он не просто менял даты. Он менял душу, навязывая ей новый ритм, новые краски, новое веселье — яркое, шумное и пока ещё совершенно чуждое.
И в тот первый, навязанный новогодний вечер, под треск чужеземных фейерверков, старая Русь тихо плакала в подушку, не понимая, как же теперь жить дальше и когда по-настоящему радоваться. А впереди были долгие годы, в течение которых эта чужая традиция, обросшая своими собственными, уже русскими, обычаями, должна была прижиться, став для потомков такой же родной, как и те, что так безжалостно отменил великий и страшный царь.
