Все началось с тишины. Именно ее я хотела больше всего после развода: гулкой, пустой, целительной тишины, в которой можно было бы зализать раны и заново собрать осколки собственного «я».
Однокомнатная съемная квартирка в панельной пятиэтажке на окраине города казалась идеальным убежищем. Старая мебель, потрескавшиеся обои, но зато свои четыре стены. Ни упреков, ни хлопающих дверей, ни молчаливого отчуждения за завтраком.
Переезд выдался суматошным и грустным. Я расставляла книги на полке, как вдруг почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза… Я вытерла лицо и глубоко вздохнула: «Соберись, Наташа. Твоя новая жизнь только начинается».
В первый же вечер, когда я пыталась победить упрямый ящик комода, что не хотел до конца закрываться, в дверь раздался робкий стук. Я открыла и увидела пожилую женщину.
Невысокая, пухленькая, с аккуратно уложенными волосами и лучистыми морщинками вокруг глаз. В ее руках красовался румяный яблочный пирог.
— Здравствуйте, — приветливо улыбнулась она, — я ваша соседка напротив, Мария Сергеевна. Решила познакомиться, не сочтите за навязчивость. Новенькие у нас появляются не часто. Я тут пирог испекла… Подумала, что человеку после переезда на готовку сил не останется.
Ее голос был мягким и успокаивающим. Она вошла, будто часто тут бывала, поставила пирог на кухонный стол и окинула комнату одобрительным взглядом.
— Уютно у вас. Сразу видно — хозяйка с руками. Предыдущие жильцы тут такой свинарник оставили...
Я, польщенная, предложила чаю. Мы сидели на кухне, и Мария Сергеевна разливала его по кружкам, словно у себя дома.
— Запомните, Наташенька, — говорила она, отламывая кусочек пирога. — Магазин «Весна» через дорогу, но цены там кусаются. Лучше на рынок, он в двух остановках. Поликлиника вот за той девятиэтажкой, участковый терапевт у нас — золото, а не врач. А если что срочно, «скорая» из седьмой подстанции приезжает быстрее всего.
Я слушала ее, и в груди таяла ледяная глыба одиночества. Новая соседка оказалась хорошей компаньонкой. Я задавала ей вопросы про район и соседей, а Мария Сергеевна отвечала.
— Вы ко мне заходите, Наташенька, не стесняйтесь, — пригласила она на прощание, сжимая мою руку в своих мягких, прохладных ладонях. — Одной всегда поначалу тяжело. Я почти всегда дома. Поддержу и утешу.
И я повелась. Поверила в эту простую и душевную доброту.
Мария Сергеевна заходила часто. Сначала раз в пару дней, потом почти ежевечерне. Всегда с чем-то: с конфетами, журналом, свежими булочками. Она садилась на кухне на своем привычном стуле, пила чай и говорила. Говорила без умолку.
— Мой Сережа, царство ему небесное, тоже любил яблочные пироги, — вздыхала она, глядя в окно. — Я ему такие стряпала, с корицей... А он приходил с работы, усталый, и говорил: «Марусь, ты мой личный кулинарный гений». — глаза соседки наполнялись влагой, и мне становилось ее бесконечно жаль.
Она выспрашивала и обо мне. И я, опьяненная вниманием, выкладывала ей душу. Про мужа, который ушел к другой. Про ощущение собственной ненужности.
— Ах, мужчины, мужчины… — качала головой Мария Сергеевна. — Они все такие. Берут все самое светлое, а когда забирать уже нечего, уходят к тем, кто еще полон сил. Не переживай, родная. Ты молодая, красивая. Вся жизнь впереди. Вот только отдохнуть тебе надо, оправиться. Ты что-то бледненькая в последнее время.
Но странное дело. После этих душевных излияний, после ее уходов, я чувствовала себя не утешенной, а опустошенной донельзя. Словно меня выжали, как наволочку после полоскания: вывернули наизнанку и отжали всю влагу, всю энергию. Появлялась какая-то глубокая, ноющая тоска, беспричинная и всепоглощающая. Я сидела в темноте и смотрела в одну точку, не в силах пошевелиться.
А потом пришли беспокойные ночи. Сон стал тревожным и поверхностным. Мне начали сниться кошмары: будто я иду по бесконечному коридору, а сзади за мной тихо шаркают чьи-то шаги. Я просыпалась с ощущением, что кто-то только что стоял над моей кроватью, и долго лежала, затаив дыхание и прислушиваясь к стуку собственного сердца.
Однажды утром, умываясь, я присмотрелась к своему отражению в зеркале и ужаснулась. Цвет лица потускнел, стал каким-то серым. Под глазами залегла стойкая, синеватая тень. Но самое ужасное — в уголках глаз проступила сеточка глубоких морщин, словно я промучилась бессонницей несколько лет, а не недель.
Я решила, что дело в стрессе и недосыпе. Купила дорогой крем, пыталась ложиться раньше. Очередным утром, собираясь на работу, я расчесывалась и увидела седину! Десятка три волосин на проборе… А сколько их по всей голове?! Мне же всего тридцать два.
Я выдернула эти волосы, но на следующий день рядом показались новые. За месяц я словно постарела на десять лет.
И чем хуже я выглядела, тем бодрее казалась Мария Сергеевна. Щеки ее порозовели, глаза блестели, она двигалась с какой-то девичьей легкостью, а смех стал громче и звонче. Она словно подпитывалась моим угасанием.
— Наташенька, что это вы сегодня такая… уставшая? — заботливо спрашивала она, попивая чай. — Может, давление? Я вам могу померить, у меня тонометр есть.
— Нет, все нормально, Мария Сергеевна. Просто не выспалась, — отвечала я.
— Сон — это важно. Я вот сплю как младенец. Просыпаюсь и будто заново на свет родилась! — соседка улыбалась, а мне хотелось лишь лечь на кровать и больше не вставать.
Однажды в субботу я выносила мусор. У контейнеров я столкнулась со старушкой, которую я иногда видела из окна. Она часто сиживала на лавочке у подъезда и болтала с другими пенсионерками. Наши взгляды встретились.
— Дочка, неожиданно обратилась она ко мне, — подойди-ка сюда.
Что-то в ее тоне заставило меня повиноваться. Я приблизилась.
Она внимательно оглядела меня с ног до головы и прямо сказала: — Что-то плохо ты выглядишь… Словно на тот свет собралась.
От ее прямолинейности у меня перехватило дыхание. А она продолжила говорить:
— С кем дружишь-то? Не с Машкой-ведьмой ли, что напротив тебя живет? С Марией Сергеевной?
Я кивнула, ошеломленная:
— Она такая добрая, всегда заходит, пироги приносит… Разговариваем.
Старушка фыркнула:
— Добрая. Как же… Коза она старая, вот кто. Добрая она до тех пор, пока ты ей нужна. Всех жильцов в этой съемной квартире по очереди изводит. Пока не высосет у тебя всю силу, не успокоится. Погляди на нее: она цветет, а ты вянешь. Не замечала?
Меня бросило в жар. Все странности, усталость, седина — все вдруг сложилось в единую, ужасающую картину. Это не стресс. Это что-то другое. Что-то ненастоящее. Мистическое!
— Слушай меня, – старушка наклонилась ко мне, — иди сейчас же домой и обыщи всю квартиру. В каждый уголок, каждую щель. Все, что найдешь подозрительное: иголки, нитки, мешочки, землю, перья — все в пакет. Но смотри, хозяйственные перчатки надень! Не трогай эту дрянь голыми руками! Она через кожу заражает. Потом выбросишь. И запомни: как выкинешь всю дрянь колдовскую, Машку на порог не пускай. Ничего ей не давай и у нее ничего не бери. Ни крошки, ни глотка воды. Она любое твое «даю» как разрешение на вход считает. Поняла?
Я кивала, а сердце колотилось где-то в горле. Страх сковывал… Столько лет прожила на свете, подлых людей видела, но чтобы ведьма меня оседлала?! Что-то из ряда передач про колдунов… Ужас!
Старушка вздохнула:
— Я тут давно живу. Дольше нее. Видела, как она троих из этой квартиры в землю свела. Все от «истощения» померли. Врачи разводили руками. А я-то давно эту козу заподозрила… Ходит вся такая вежливая, улыбается… А все, кто с ней поведется, чахнут, — она махнула рукой, — ступай. Пока не поздно.
Вернувшись в квартиру, я ощутила ее по-новому. Милый, уютный мирок вдруг наполнился скрытой угрозой. Каждый угол, каждая складка обоев могли таить в себе нечто зловещее. Я натянула резиновые перчатки, взяла фонарик и лупу и принялась за обыск.
Это было похоже на кошмар наяву. За плинтусом в прихожей, в косяке входной двери, я нащупала что-то острое. Три ржавые иголки, воткнутые острием в сторону квартиры. Мои руки дрожали, когда я при помощи плоскогубцев вытаскивала их.
В спальне, в щели между дверным косяком и стеной, я нашла туго свернутый, липкий на ощупь комок черных шерстяных ниток. Жуткая мерзость… Словно комок шерсти, который кто-то отрыгнул.
Под шкафом в зале и за шифоньером в спальне обнаружились маленькие холщовые мешочки с землей…
Но самый жуткий «сюрприз» ждал меня снаружи. Я приоткрыла входную дверь, высунулась в подъезд и, отодвинув резиновый уплотнитель, посветила фонариком в щель между косяком и стеной. Там, в пыльной паутине, лежали несколько маленьких, грязных пучков перьев, перетянутых красными нитками. Они были похожи на перья воробья. Капец!
Это было уже за пределами моего понимания — настоящая черная магия, порча. Двадцать первый век на дворе!
Я выковыривала все это отверткой, выдергивала плоскогубцами, стараясь не дышать, и складывала «находки» в плотный пакет.
Каждый предмет отдавался через перчатки в пальцах странной, отталкивающей вибрацией, словно я трогала что-то живое и враждебное. Когда последний пучок перьев упал в пакет, я почувствовала невероятное облегчение, словно с моих плеч сняли тяжелый, мокрый плащ, в котором я ходила все эти недели.
Я вынесла пакет к контейнерам и швырнула его в самую гущу отбросов. Перчатки полетели следом. Возвращаясь, я почувствовала, что воздух в квартире стал чище, легче. В нем будто появилось больше кислорода. Но расслабляться было рано. Главное испытание было впереди.
Вечером, как по расписанию, раздался стук. Легкий, вежливый, привычный. Я подошла к двери и посмотрела в глазок. Мария Сергеевна стояла с упаковкой пряников и сияющей, доброй улыбкой. Но сейчас эта улыбка казалась мне маской, натянутой на нечто жадное и пустое.
— Наташенька, я к вам с гостинцем! — произнесла она медовым голоском, что раньше меня так успокаивал, — чаек не желаете попить? Соскучилась я за день по нашим беседам».
— Мария Сергеевна, я, кажется, заболеваю, — принялась врать я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — голова раскалывается, горло першит. Не хочу вас заразить.
Наступила пауза. Слишком долгая. Я видела через глазок, как ее улыбка на мгновение сползла с лица, продемонстрировав напряженную и недовольную физиономию.
— Ах, какая досада, — пробормотала она. — Ну, ничего, ничего. Выздоравливайте, милочка.
Ее шаги за дверью прозвучали не так бодро, как обычно. Они были тяжелыми, неохотными.
Прошло минут тридцать. Я сидела на кухне, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде. И вот стук повторился. На этот раз более настойчивый, нетерпеливый.
— Наталья! Извините за беспокойство, соль срочно нужна! — голос соседки звучал просительно, но в нем слышалась стальная нотка. — У меня суп на плите, а соль неожиданно кончилась! Одолжите, родная, до завтра! Сбегаю утром в магазин, сразу верну!
Соль. Простая, бытовая просьба. Но слова бабушки у контейнеров прозвучали в ушах с новой силой: «Ничего ей не давай. Она любое твое «даю» как разрешение на вход считает».
Я посмотрела на почти полную пачку соли на полке. Рука сама потянулась к ней, но я сжала кулаки. Ну уж нет.
Подойдя к двери, я изобразила страдальческий голос:
— У меня тоже все, к сожалению, кончилось, Марья Сергеевна. Только сегодня утром последнюю использовала. Собиралась завтра купить.
За дверью воцарилась гробовая тишина. Мне почудилось тяжелое, свистящее дыхание, будто там стоял не человек, а большое, раздраженное животное. Потом раздались шаги, медленные и недовольные, удаляющиеся в квартиру напротив. Дверь захлопнулась с такой силой, что дрогнула стена в моей прихожей.
Позже начался настоящий кошмар. Ближе к полуночи, когда я уже пыталась заснуть, на входную дверь посыпались удары. Не стук, а именно удары: кулаком, ногами… с такой силой, что с потолка в прихожей посыпалась штукатурка.
— ОТКРОЙ ДВЕРЬ! — орала в подъезде соседка. Это был уже не медовый, знакомый голос, а хриплый, полный бешенства и ненависти вопль. — МНЕ НУЖНО ЗАЙТИ! НЕМЕДЛЕННО ОТКРЫВАЙ, ДРЯНЬ! ВПУСТИ МЕНЯ!
Я подбежала к двери и прильнула к глазку. То, что я увидела, заставило меня отшатнуться в ужасе. Всегда опрятная Мария Сергеевна стояла растрепанная, волосы торчали клочьями. Манишка домашнего халата была расстегнута. Но самое страшное было ее лицо. Оно стало землистым, осунувшимся, морщины прорезали его глубокими бороздами, а глаза горели ненавистью. Она была похожа на разъяренную, голодную тварь, сбросившую человеческую личину.
— Верни! Это мое! Ты украла! Я тебя кормила, поила, а ты… — она билась о дверь всем телом, наводя на меня ужас.
Я вжалась в стену, шепча первую молитву, которую смогла вспомнить: Отче наш. Слезы страха текли по лицу, колени подкашивались. Я слышала, как в других квартирах кто-то кричал: «Успокойтесь!», «Вызываем полицию!», но никто не выходил. Все боялись. Боялись эту ведьму.
Кто-то все же вызвал полицию и скорую. Приехавшие наряды в первом часу ночи с трудом успокоили и увезли буйную старуху. Один из медиков, молодой парень, сказал мне, когда я выглянула в подъезд:
— У бабульки, видимо, осеннее обострение. Отвезут в диспансер, полечат.
На следующее утро, едва рассвело, я начала искать новое жилье. Собирала вещи с одной мыслью — бежать отсюда. Бежать подальше от этого места, от этой двери, от злобной соседки, что скоро вернется в свою квартиру.
Когда я нашла подходящий вариант, первым делом, приехав на просмотр, я осторожно спросила у соседей по площадке:
— А у вас здесь… спокойно? Никто не буянит по ночам? Полоумных нет?
Убедившись, что нет, я вздохнула с облегчением.
Со временем мое здоровье пришло в норму. Сон наладился, тоска ушла, морщинки вокруг глаз разгладились. Жизнь снова обрела краски. Только седина так и не сошла. Ее приходится постоянно закрашивать. Как напоминание. Напоминание о том, что доброта иногда бывает лишь маской.
И еще: я больше никогда не беру ничего у соседей. Ни соли, ни сахара. Ни совета.
Читайте на канале: Три поломанных души, Брусничный морок, Жертва для Акары