Действие 9. Мастер
- Это не справедливо! – воскликнул Костя, сбрасывая очки.
В воздухе пахло гарью, или это память вечно решила хранить как горел Костя-Гугл в стволе Патриарха. Несправедливость к природе, как доказательство вины человека душевно убогого, глухого к малым и молчаливым свидетелям ужаса, возводимого им же на общей земле, язвила его. То, что дуб, перед смертью, размножил себя, никак не утешило Костю. Он был там, и он горел – это всё, что тревожило бедного Гугла здесь и сейчас. Впервые в жизни бессилье перед системой, не им сочинённой, но ему навязанной, придушило мужчину, да так, что он, выскочив из постели, бросился к окну и долго не мог отдышаться, высунув наружу половину себя расстроенного и подавленного.
Вторя его настроению, солнце скрылось за низкими тучами и к послеобеду заморосил осенний дождик, превратив деревья в природный орган с божественным звуком бьющихся о листья капель. Мир, уже приговорённый, но всё ещё живой и дышащий, представал перед Костей в новом, печальном, обличье. «За что боролись…»
Ему, вдруг, отчаянно захотелось спасти... хоть кого-то. Пред мысленным взором тут же возник выпавший из гнезда птенчик. Желторотый и голый он лежал на холодном снегу один одинёшенек и жалобно стонал: «Спаси меня, Костя Ершов». От воображаемой картинки, сердце Костика дрогнуло. Он быстро собрался и вышел из дома.
Он вернулся лишь к вечеру, усталый, голодный и безмерно счастливый. Пазуха куртки топырилась тайной. На вопрос Маргариты Раисовны: «Где ты был я вся извелась что у тебя там в куртке?» - Костя, улыбаясь, вытащил деревянную клетку с железными прутьями, внутри которой кто-то тихо дышал.
- Это крыса, – радость улыбкой расцвела на губах вдохновлённого Гугла. – Купил, вот, по случаю. Она…, - Костя замялся, - в общем, она будет жить со мной.
Неизвестно что более поразило Маргариту Раисовну – вторжение ли крысы на её стерильную территорию или вид счастливого сына, - но только от подобного заявления, женщина охнула, ноги её подкосились, и она рухнула прямо на пуфик в прихожей.
– Да что же это такое..., – прошептала она, таращась на клетку как на улику величайшей сыновней неблагодарности.
Предвидя нечто подобное, Гугл решил припомнить уроки бывшей супружницы и сыграть в дурака с прожжённым, но отходчивым шулером. Он поставил клетку на пол, спокойно снял куртку, снова взял клетку в руки и уставился на мать с выражением сладчайшей любви.
- Я же сказал, мамуль, это крыса, млекопитающее из отряда грызунов. Животные эти очень умные и их в два раза больше, чем людей. И ещё, крысы могут обходиться без воды дольше чем верблюды. Ну скажи, ма, разве не прелесть?
- Кока! – отдышавшись от первого шока, воскликнула Маргарита Раисовна, возможно, чересчур театрально для уязвлённой в самое сердце матери. – Ты собираешься жить с этой крысой? Я правильно поняла?
- Да, - спокойно ответил мужчина и с гордостью добавил. – Её зовут Гегемония. Имя я ей сам придумал.
- Меня не интересует как зовут эту… тварь! Меня интересует как ты с этой… тварью собираешься жить?!
Костя сделал вид, что вопроса не понял.
- А что? – спросил он с видом младенца, только что отрыгнувшего на новое мамино платье.
Брови Маргариты Раисовны угрожающе поползли вверх.
- А как же дети?! Ты о детях подумал?!
- При чём тут дети? – Костя нахмурился. - Я же не жену в дом привёл, а крысу.
- Какая разница?! – возмутилась его легкомыслию женщина. – Ты привёл в дом чужого!
Она смотрела на Гегемонию, как когда-то смотрела на Светку: с холодным, злым подозрением, как смотрят на оборванца, пришедшего в порядочный дом чтобы украсть самое ценное, в данном случае, её «гениального мальчика».
Чтобы не распалять мать больше обычного, Гугл пошёл на попятную:
- В принципе, никакой.
- Вот и я о том же толкую. Кока, ну зачем тебе эта… крыса? – голос её смягчился. – Разве тебе нас с папой не хватает? Разве мы хуже этого зверя?
- Не хуже, ма. Просто…, – он состроил жалостливую гримасу, - просто мне захотелось сделать что-то хорошее, например, кого-то спасти. Понимаешь? Не родных мне людей, а кого-то… чужого. А там, в магазине, были только рыбки и эта несчастная крыса. Ну я и купил её.
Теперь, когда сражение было выиграно, Маргарита Раисовна, мгновенно припомнив все выписки и конспекты по психологии, решила, что с сына довольно. Подняв своё тело с пуфа, она подошла к смущённому Гуглу и обняла его вместе с клеткой.
- О-о-о, мой дорогой, так ты пожалел эту крысу? Так что же ты сразу мне не сказал? – и не дожидаясь ответа, она обратилась к воображаемой толпе, в позе умиления, стоявшей тут же, в прихожей. - Я всегда говорила, что у моего сына золотое сердце.
«Переигрываешь,» – с усмешкой подумал Костя, но, объятия принял.
Маргарита же Раисовна, исполнив свой долг, снова стала собой: заботливо-властной, резкой и вспыльчивой, как лев, чутко хранящей пространство от всего чужеродного, ею непахнущего, будь то человек или помысел.
- Чего же ты стоишь? – как бы в шутку напустилась она на сына.
- А что?
- Давай её мне. Разве в магазине умеют заботиться о крысах? Уверена, что о ней там никто не заботился. Бедненькая… Как ты её назвал?
- Гегемония.
- Бедненькая Гегемония. Сейчас бабушка Маргарита тебя накормит.
С выражением толи гадливости, толи жалости на лице, которое умная, но крайне брезгливая женщина так и не смогла поменять на более приветливое, Маргарита Раисовна понесла Гегемонию в кухню; кормить. Крыс она боялась и со вздохом думала про себя, что никогда не сможет привыкнуть к новому увлечению сына, который давно вышел из-под её контроля и жил почти как хотел, и что ей придётся смириться и ждать, когда власть Гегемонии падёт под ударами каждодневного быта с обязанностями (не всегда приятными) и неизбежным охлаждением к объекту любви. Уже из кухни, поставив клетку на подоконник, она крикнула Косте привычное:
- Мой руки! Ужин готов!
Затем помыла морковку, отрезала от неё половину и со словами:
- На, жри, – сунула корнеплод в клетку прямо на голову спящей крысе.
Вошедший на кухню Пётр Петрович, заметив клетку с проснувшимся зверем, нахмурился и морща нос, коротко, по-армейски спросил вошедшего следом Костю:
- Это кто?
- Крыса, – опередила сына Маргарита Раисовна. – Разве не видно. Новое увлечение нашего мальчика.
- Понятно, - ответил бывший полковник и больше о крысе не заговаривал, как будто её и не было в отличие от Кости, который весь ужин без умолку воспевал преимущества крыс над людьми чем довёл несчастную мать до нетерпеливого раздражения, закончившегося тем, что женщина забыла дать Косте лекарство, отправив мнимого больного спать сразу после чая с пирожным вместе с «наглой мордой» простоявшей весь ужин на задних лапках в надежде на внимание; хотя, возможно, и просто из крысиного любопытства.
Вообще-то, Костя слукавил, сказав о том, что кроме рыбок и крысы в магазине никого не было, как не было и самого магазина. Был Птичий рынок в торговом комплексе «Садовод», где он прошлялся с трёх до пяти в поисках подходящего «рыла». Все эти кошечки, собачки, милые, пушистые твари, клеймённые, чипированные, с пожизненной миссией быть человеку другом, были не для него. Раздумывая над тем, кого же «спасти», он вывел главное качество своего подопечного: быть незаметным, и существо появилось. Не дорогое, нужных размеров, безразличное к человеку и, самое главное: в клетке, – его Гегемония.
Оставшись один, в тишине холостяцкого бункера, Костя, довольный собой, поставил клетку на стол и долго разглядывал «спасённую» тварь. Крыса не возражала; с видом прожжённого пофигиста она поедала морковку ни о чём не тревожась как поживший мудрец познавший, что всё суета.
- Вот и сиди, - зачем-то сказал он крысе.
Всю ночь его подопечная грызла морковку вынимающим душу звуком, мешая Косте заснуть. Ворочаясь с боку на бок, он жалел, что поддался душевному порыву и принёс Гегемонию в дом. Он заставил себя терпеть неприятные звуки, издаваемые новой сожительницею и, неимоверным усилием воли, отогнал от себя весьма соблазнительную мысль отнести клетку на кухню. Так просто сдаться, чтобы затем полгода терпеть самодовольное материно: «А я тебе что говорила?» Нет….
Накрывшись подушкой, он начал мечтать, а не завести ли ему кошку. «Назову её Контра. Рано или поздно, она сожрёт проклятую крысу, и все будут довольны».
К утру крыса затихла или просто объелась. Наступившая вдруг тишина придавила сознание Кости, и мужчина заснул.
Ему снился кошмар; его душили. Толстая торговка в сером плаще и калошах на босу ногу у входа на Птичий рынок пыталась впарить его какой-то блондинке в бежевом пальто выдавая его за редкую породу тропических голых крыс.
- Ты пощупай, – совала она под нос смущённой женщине голого Костю. – Здоров, упитан. А кожа? Кожа чистая, ни чесотки тебе, ни паразитов. А почему? Потому что порода голая. Голики – они ничем не болеют. А если ещё привьёшь, зуб даю, проживёт у тебя сто лет. Только корми его не со стола, а покупным кормом, лучше кошачьим. Ну что, берёшь?
Молодая женщина, похожая на сбежавшую Светку, жалась в раздумье.
– И сколько вы просите за него? – наконец спросила она, щуря на Костю свои близорукие глазки.
– Да всего ничего! – взревела торговка, потрясая огромной ручищей с зажатым в ней как в тисках почти бездыханным Гуглом. – Отдам за полтину!
Блондинка сморщила носик и зачем-то спросила:
– А это самец или самка?
Торговка осклабила мелкие зубы, глумливо ухмыльнулась и переложив Костю в левую руку, пальцем правой руки больно ткнула в его причинное место.
– На вот, гляди. Видишь слоника? Значит, самец.
Блондинка, почему-то зарделась и промолчала. Нерешительность женщины раздражало торговку. Она пожала плечами, как бы говоря, не хочешь, как хочешь, но тут блондинка опомнилась.
– А он точно породистый?
– И не сомневайся! – заулыбалась торговка, чуя удачную сделку. - Других здесь не держим. Бери! Это единственный экземпляр.
– Можно? – женщина сложила ладони, давая понять продавщице, что хочет, перед покупкой, как следует рассмотреть зверушку.
– За потрогать денег не берём, – разрешила противная баба. – Только ничего ему не оторви, – прибавила она строго, отдавая блондинке несчастного зверя.
В тёплых ладонях хорошенькой женщины Костя расслабился. Наконец он вздохнул полной грудью и смог оглядеться. Он был мал, наг и бесконечно напуган. Огромные голубые глаза, обрамлённые густыми ресницами, беспардонно пялились на его причиндалы. Он тут же прикрылся руками и жалобно огляделся в поисках выхода. Мысли его лихорадило. Он вспомнил детскую книжку про Гулливера и ему стало нехорошо. «И как меня угораздило?» Он попытался вспомнить, где и когда его могло угораздить, но кроме как недавнего ужина с крысой ничего не припомнил. «Я пропал. Совсем пропал, – решил для себя мужчина. – Если блондинка меня не возьмёт...» Усилием воли Костя заставил себя не думать, что будет, если блондинка его не возьмёт.
– А запаха от него в квартире не будет?
Ответ торговки Костю убил:
– А ты его кастрируй. Ни запаха, ни проблем по весне.
Блондинка вздохнула и задала свой последний вопрос:
– А клетка у вас есть? А то мне ехать в Свиблово.
Клетка у бабы нашлась; деревянная с железными прутьями, насквозь пропахшая болью тварей в ней обитаемых, с клочками газеты вместо опилок.
Всю дорогу до нового дома, согретый в тёплом метро, Костя, свернувшись калачиком, плакал навзрыд, проклиная жестоких людей за юдоль ему уготованную. «Лучше смерть, чем неволя,» – твердил он себе, впрочем, не веря, что это исполнится.
Ночью, наевшись кошачьего корма, он долго ворочался в вате, заботами новой хозяйки, теперь, устилавшей дно его камеры. «Напиться бы...,» – вздыхал мужчина, слишком подавленный и растерянный для чего-то разумного.
Часы пробили двенадцать. Он скорее почувствовал, чем увидел, что в комнату кто-то вошёл. Что-то большое и тёмное, неслышно ступая по полу, пробиралось к нему. «Надеюсь, тварь меня не сожрёт,» – со страхом подумал Костя.
– Ты кто? – спросил он пришельца.
– Я твоя Гегемония.
– Чего тебе надо?
– Поговорить.
Огромный грызун, передвигаясь на задних лапах, ловко прошлёпал к клетке и уставился на человека с тем же выражением гадливости, с каким когда-то смотрела на крысу Костина мать.
– Ну говори, коль пришла, - буркнул Костя, на всякий случай руками прикрыв свои причиндалы.
– Я вот, что хотела спросить. Ты зачем меня спас?
От вопроса, мужчина, вначале удивился, затем рассердился на зверя.
– А что, не надо было? – ответил он вопросом на вопрос.
– Да нет, я не в накладе. Просто интересно. Согласись, узнать причину превращения дуралея в приличного человека стоит того, чтобы рискнуть пробраться в твой сон.
– В мой сон? – Гугл ухватился за слова Гегемонии как за спасательный круг. – Ты сказала, в мой сон?
– А ты что думаешь, что это реальность? – крыса рассмеялась хрипло и зло. – Это я в клетке, а ты в тёплой постели храпишь и мешаешь мне..., – зверюга запнулась.
Камень свалился с души Константина. «Я сплю – это всё, что я должен знать».
- Ну так что, ответишь мне на вопрос?
Мужчина задумался. Это сон и, стало быть, сказать он может всё, что угодно, даже правду. А может вообще ничего не говорить, а просто послать Гегемонию куда подальше, зарыться в вату и, заснув, просто выйти из сна.
- Не знаю, зачем я тебя купил, - ответил он крысе. – Нашло на меня после…, - Костя хотел сказать «общения с Патриархом», но, споткнувшись на слове, неуклюже смял предложение, - обеда.
- Ну да…, - было видно, что крыса ему не поверила.
- А чего ты хотела?! – взвился сиделец. – Ты сама назвала меня дуралеем. Если ты ждала от меня чего-то другого, так ты ошиблась. Я не святой. Никогда им не был и вряд ли когда-нибудь стану. Понятно тебе? И вообще, вали-ка ты из моего сна, покуда я не проснулся.
- И всё же, - задумчиво произнесла Гегемония, - ты меня спас, и за это я тебе помогу….
Костя хотел рассмеяться, ответить ей грубостью, мол, как крыса может помочь ему, человеку, но тут он проснулся.
Яркое утро, без намёка на дождь, вторглось в пространство Костиной клети пугающим откровеньем: а свободен ли он? «Сейчас постучит,» – хмурясь в подушку подумал мужчина. И точно. Вечное дежавю, голосом матери стукнуло в дверь отрывистым лаем:
- Кока кому говорю вставай мы с папой уходим завтрак готов и не забудь покормить свою крысу!
«К чёрту всё». Он повернулся к стене и снова уснул. Проснулся Костя только к полудню. Непривычная, оглушающая тишина стояла в бункере и страшная мысль, что он оказался в Игре снова минуя разум, скрутила ему желудок. «Я наказан за крысу, – промелькнуло в сознании. Морщась от боли, мужчина сел на кровати. – Вот сейчас войдёт Гегемония и уморит меня вопросами о смысле жизни,» – он невесело усмехнулся.
К счастью, Костя быстро приметил на стуле очки (сомнительный подарок Фога) и выдохнул с облегчением. Он не в Игре.
Он посмотрел на клетку с притихшей зверюгой.
– Дрыхнет, зараза....
Зевая, Костя поднялся с кровати и, наслаждаясь последними минутами покоя, в одних трусах отправился на кухню готовить завтрак для Гегемонии. «Что крысы едят? - задался он вопросом, разглядывая набитые всячиной внутренности огромного холодильника. – Да кто же её знает? Пусть будет всего понемножку». Мужчина вынул из холодильника яблоки, варёную колбасу, изюм и орехи.
Возвращаясь обратно, он услышал знакомый до боли звук объёмистой связки ключей Маргариты Раисовны, возвещающий о приходе родителей. Скорее по привычке, чем от разумной необходимости, Костя метнулся в бункер и запер дверь на щеколду. С колотящим о рёбра сердцем, прижавшись к холодной двери, он слушал как входят мама и папа и…, улыбнулся.
Пора было подумать о Гегемонии. После бессонной ночи, крыса вела себя подозрительно тихо. Костя направился к зарывшейся в вату твари, с довольным видом человека, впервые в жизни, приготовившим завтрак не для себя.
– Давай, просыпайся, – он постучал пальцем по прутьям, призывая крысу отзавтракать.
Крыса даже не пошевелилась в ответ.
– Вот ведь скотина..., – прошептал ошарашенный Костя, заметив, наконец, что клетка пуста.
Только теперь Костя понял, чем занималась его Гегемония ночью. Угол клетки был начисто съеден в отличии от морковки, едва надгрызенной и прикопанной в вате. Сон оказался «в руку».
– Значит, прощаться приходила, – Костя понимающе кивнул. – И то верно, свободу морковкой не купишь.
Затем он представил реакцию матери на сбежавшего грызуна и подумал, что нужно как можно скорее найти свободолюбивого зверя. Он заглянул под кровать, под стол, проверил углы – крысы нигде не было.
– Да уж, дела....
Напяливая на себя штаны, он видел мысленным взором свою, уже бывшую, Гегемонию, разгуливающую по квартирам соседей в поисках приключений.
- Только ради этого стоило её завести, а потом потерять, - произнёс он с ухмылкой.
Одевшись и застелив постель, он лёг на кровать и задумался; мысли его, весьма неохотно, потопали в сторону кухни, где Маргарита Раисовна, уже переодевшись в домашние брюки и блузку, разогревала обед. «Скрыть от неё побег Гегемонии не получится. Скандал неизбежен,» - хмурясь подумал Гугл. Привычным движением руки он убрал с лица непослушную чёлку и тихо проговорил:
- Не дрейфь, старик. Ты горел в Патриархе.
– Даже крыса и та от тебя ушла! - после криков о возможной испорченной мебели, съеденных продуктах и крысиных какашках по всему дому, крайне раздражённая Маргарита Раисовна подвела итог вчерашней выходке сына, не соблаговолившего с ней посоветоваться. То, что она признала крысу членом семьи, было срочно забыто. Мысль о том, что грызун свободно разгуливает по квартире привела её в ужас. Воображение женщины, усиленное досадой на давно уже взрослого отпрыска, тут же нарисовало картину: полчище крыс выгоняло её из дома с диким улюлюканьем и воем, - чем довело несчастную мать до высшей точки кипения. Только после несколько раз повторённого заверения Петра Петровича о том, что он сейчас же пойдёт и купит крысиного яду, она успокоилась и позволила сыну покинуть кухню почти без потерь.
Пропажа Гегемонии Костю ничуть не расстроила, даже наоборот. Он был благодарен крысе за то, что та решила сбежать, тем самым позволив ему вернуться к привычной жизни законченного холостяка. Бессонная ночь показала ему, что ответственность за приручённую жизнь – груз для него не то, чтобы неподъёмный, - ненужный. Карманная совесть было шепнула ему в защиту ближних, но, быстро заткнулась, осознав всю безнадёжность порыва.
Константин Петрович Ершов не был плохим человеком. Более того, большую половину жизни он пытался быть хорошим и добрым, в меру сил соответствовать чужим представлениям о правильном сыне и муже. Он честно старался, и он потерпел поражение. Вместе с уходом Светланы ушла и отзывчивость к ближнему. Свято место тут же заняли безразличие и скука: весьма нерадостные симптомы смертельной болезни души. Он, Костя-Гугл стал для себя и богом, и смыслом жизни.
Лёжа на кровати, он смотрел в окно на затухающий день и утешал себя тем, что он такой не один. «Каждый живёт ради себя любимого. Менее успешный завидует успехам соседа, потому что в тайне считает себя лучше, талантливей его, и не важно в чём: в уме, красоте или игре на флейте. И это на уровне бытовщины. Что уж говорить о таких как Пушкин. Нам становится физически плохо в пространстве гения, потому что..., - Костя зло ухмыльнулся, - мы тоже немного гении. Вот почему все эти Моцарты не доживают до пенсии, - он пытался быть честным с собой. – Они как заноза в яйцах. Своим совершенством мешают нормальным людям жить просто и без претензий. Не зря же Каин убил своего брата за бездоказательную ерунду. Ненависть к гениям - в нашей крови».
И всё же….
Пепел Патриарха стучал в его сердце; пока чуть слышно, - то нарастая, то затихая под натиском жизни, - но всё же стучал, тихим набатом призывая Костю проснуться от мёртвого сна.
Гугл напялил очки со вздохом Сизифа. Вечный Шабат отменялся. Для себя он решил, что пройдёт следующий уровень даже голым и, если понадобится, будет снова гореть или - что ещё хуже - говорить с Гегемонией о смысле жизни и чёрт знает о чём ещё, назло Фогу и всем тем, кто стремился влезть в его душу.
Продолжение здесь: