Глава 11. Море предательства
20 апреля 1453 года. Берег Мраморного моря.
Море смеялось над ним.
Оно раскинулось перед глазами — бескрайнее, пронзительно-синее, равнодушное к людским страстям и мольбам. Ветер, этот капризный слуга, который ещё утром обещал победу, внезапно изменил своему господину. Теперь он дул с юга, яростно надувая паруса врага, подгоняя их к спасительной гавани.
Султан Мехмед II не просто наблюдал за битвой. Он жил в ней, хотя и находился на берегу.
Белый жеребец под ним храпел, дико косил глазом и пятился, пугаясь пенных валов, лижущих копыта. Но всадник не замечал ни холода апрельской воды, ни солёных брызг, пропитавших тяжёлый бархат его кафтана.
Мехмед загнал коня в море по самоё брюхо. Он сжимал рукоять сабли так, что побелели костяшки пальцев, и кричал, пытаясь переорать шум прибоя.
— БАЛТОГЛУ! ТРУС! — голос Падишаха срывался на хрип, полный бессильной ярости. — Топи их! На абордаж! Не смей упускать их, слышишь?!
В паре миль от берега разворачивалось зрелище, от которого у семидесятитысячной османской армии стыла кровь. Казалось, сам шайтан играет с ними злую шутку.
Огромный флот Османов — сто пятьдесят вымпелов, лес мачт, заслоняющий горизонт! — не мог остановить всего четыре христианских судна.
Три генуэзских галеона и один византийский зерновоз, пришедшие на помощь умирающему городу, шли сквозь строй турецких галер, словно матёрые волки сквозь стаю дворовых псов. Это был не бой. Это было унижение.
Высокие борта христианских кораблей возвышались над низкими османскими галерами, как крепостные стены. Турки яростно гребли, пытаясь подойти вплотную, но тщетно. С высоких мачт на головы правоверных сыпался смертоносный дождь: стрелы, тяжёлые камни и глиняные горшки, изрыгающие адское пламя.
Греческий огонь. Жидкая смерть, которую невозможно потушить водой.
— Они горят, мой Повелитель! — в отчаянии воскликнул стоящий на сухом берегу Заганос-паша. — Посмотрите! Наши галеры врезаются друг в друга! Вёсла ломаются, как спички!
Мехмед видел. О, он видел каждую деталь этого кошмара. Он видел, как его матросы, объятые пламенем, прыгают в воду. Видел, как тяжёлые генуэзские корабли, используя попутный ветер, буквально таранят хрупкие турецкие судёнышки, перемалывая их в щепки.
— Мой Султан! Выйдите из воды! — умолял Заганос, рискуя навлечь на себя гнев. — Вы промокнете! Ветер на их стороне, мы ничего не можем сделать!
Но Мехмед не слышал. В слепой ярости он ударил коня пятками, загоняя дрожащее животное ещё глубже в волны. Он размахивал саблей, рубил воздух, словно мог дотянуться стальным клинком до вражеских капитанов и лично снести им головы.
— Если ты упустишь их, Балтоглу... — прорычал он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в грохоте пушек. — Я сдеру с тебя кожу живьём!
Небеса остались глухи. Ветер усилился.
Четыре корабля — изорванные, почерневшие от копоти, утыканные стрелами, как дикобразы, но непобеждённые — прорвались. Они миновали мыс и вошли в устье Золотого Рога.
И тогда случилось то, чего Мехмед боялся больше всего.
Огромная цепь, перекрывающая вход в залив, медленно опустилась под воду, пропуская героев. А как только корма последнего византийского судна пересекла черту, цепь вновь натянулась, лязгнув железом, захлопнув дверь прямо перед носом османского адмирала.
Со стен Константинополя донёсся звук, страшнее пушечного залпа.
Ликование.
Тысячи глоток ревели, славя Деву Марию и Христа. Греки смеялись. Они били в колокола, и этот перезвон разносился над водой как похоронный марш для амбиций молодого Султана. Они праздновали победу. Они верили, что город спасён.
Мехмед медленно, очень медленно развернул коня.
Его лицо, обычно смуглое, сейчас было белее мела. Губы искусаны до крови, в глазах застыла тьма, чернее бездны. Он выехал на берег, и вода стекала с пол его кафтана тяжёлыми ручьями.
Янычары, элита войска, молча расступались перед ним, опуская глаза в землю. Никто не смел взглянуть на униженного Падишаха. Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипит песок под копытами.
В этот день он проиграл не просто морскую битву. Он потерял нечто большее — веру своей армии. В их опущенных головах читался немой вопрос: «А правда ли он тот, кого мы ждали? Или просто мальчишка, погубивший нас?»
***
Вечер того же дня. Шатер Султана.
Внутри пахло воском, благовониями и липким, холодным страхом.
Сулейман Балтоглу, человек, который ещё утром был владыкой морей и командовал всем османским флотом, теперь лежал на дорогом персидском ковре. Избитый, в лохмотьях вместо адмиральского мундира, он больше напоминал нищего, чем военачальника.
Мехмед возвышался над ним, подобно скале. В его руке покоилась тяжёлая золотая булава-шестопёр. Пальцы Султана то сжимались, то разжимались на рукояти.
— Четыре корабля... — тихо произнёс Мехмед. Голос его звучал ровно, но от этой ровности присутствующим хотелось стать невидимыми. — У тебя было сто пятьдесят судов. У них — четыре.
Он сделал шаг вперёд.
— КАК?! — рёв Султана заставил пламя свечей метнуться в стороны.
— Ветер, мой Падишах... — прохрипел адмирал. Один его глаз совсем заплыл, с разбитых губ на ковёр капала тёмная кровь. — Их борта слишком высоки... мы не могли взять их на абордаж... Аллах свидетель...
— Ты не мог умереть?! — перебил Мехмед, занося булаву для удара. — Если ты не мог победить, ты обязан был протаранить их и уйти на дно вместе с ними! Ты должен был зубами грызть их обшивку!
Султан тяжело дышал, его грудь вздымалась.
— Ты опозорил меня перед всем миром! Ты дал гяурам надежду! Из-за тебя они думают, что мы слабы!
Он был готов покарать его. Прямо здесь. Своей рукой. Размозжить голову, чтобы смыть этот позор.
— Повелитель!
Чья-то рука мягко, но настойчиво перехватила запястье Султана. Мехмед дёрнулся, готовый обрушить гнев на дерзкого, но увидел перед собой не визиря, а старого янычарского агу.
— Не убивайте его, — твёрдо сказал старый воин, глядя в глаза бешенству Султана. — Он сражался храбро. Посмотрите, он потерял глаз в бою. Его матросы гибли сотнями.
Ага понизил голос:
— Если вы казните своего адмирала за то, что Всевышний послал не тот ветер, армия... не поймёт. Солдаты начнут роптать. Они решат, что их жизнь для вас ничего не стоит.
Мехмед замер. Булава всё ещё висела в воздухе. Он оглянулся по сторонам. В глазах своих командиров он искал жажду мести, но видел лишь сомнение.
Они думали: «А не безумен ли наш Султан? Не ведёт ли он нас всех к гибели под этими проклятыми стенами?»
Медленно, с видимым усилием, Мехмед опустил оружие.
— Вон, — прошептал он. — Лишить его всех званий. Отобрать всё имущество — земли, дома, золото. Раздать всё янычарам.
Он отвернулся, не желая больше смотреть на поверженного слугу.
— Пусть убирается. Чтобы я больше никогда не видел этого труса. И скажите спасибо, что его голова осталась на плечах.
Когда стонущего Балтоглу выволокли стражники, в шатре повисла тяжёлая, звенящая тишина. Казалось, сам воздух сгустился.
И тогда заговорил Чандарлы Халил-паша.
Великий Визирь, старый лис, ждал этого момента с самого начала осады. Он не злорадствовал открыто — он был слишком умён для этого. Но в его голосе звучала холодная, убийственная логика, которая резала больнее ножа.
— Мой Падишах, — начал он вкрадчиво, склонив голову. — Это знак.
Мехмед медленно повернулся к нему, словно хищник, почуявший угрозу.
— Знак чего, Лала?
— Знак того, что Небеса не благоволят этой осаде. Мы стоим здесь уже две недели. Наши пушки рушат стены, но за ночь греки восстанавливают их, словно трудолюбивые муравьи. Мы теряем людей. А теперь этот флот...
Халил-паша развёл руками.
— Сегодня прорвались четыре корабля. Завтра придут сорок. Венецианцы, генуэзцы... Весь христианский мир поднимается против нас. Помощь из Европы уже в пути. Если придет венгерская армия, мы окажемся между молотом и наковальней.
Визирь сделал шаг вперёд, говоря голосом разума, голосом спасения, от которого Мехмеда мутило.
— Армия устала. Люди шепчутся. Я говорил с послом императора Константина. Он напуган. Он готов платить огромную дань. Семьдесят тысяч дукатов в год! Он отдаст всё, любые земли, кроме самого Города.
— Снимать осаду? — глухо спросил Мехмед. Голос его был пуст.
— Это не поражение, мой Повелитель, — мягко настаивал Халил. — Это мудрость. Мы возьмём деньги, сохраним армию и вернёмся в Эдирне победителями, диктующими условия. Иначе... иначе нас ждёт настоящий позор. И, возможно, бунт.
Мехмед посмотрел на других визирей. Они молчали, пряча глаза. Они были согласны с Халилом. Страх перед объединённой Европой сидел в них слишком глубоко. Старая знать не хотела рисковать своими головами ради мечты юного правителя.
— Оставьте меня, — сказал Султан.
— Повелитель, нужно дать ответ послам, время не ждёт... — начал было Халил.
— ВОН! — рявкнул Мехмед так, что содрогнулись стены шатра.
Свита поспешно покинула шатёр, оставляя правителя наедине с его демонами.
Мехмед рухнул на груду подушек. Силы внезапно покинули его, словно вытекли вместе с водой из сапог. Он закрыл лицо ладонями, чувствуя, как пульсирует кровь в висках.
Неужели Халил прав?
Мысли, чёрные и липкие, роились в голове. Неужели это конец? Неужели он — всего лишь амбициозный мальчишка, который замахнулся на кусок, который ему не по зубам? Отец предупреждал, что Константинополь — это кость в горле Османов.
«Ты не Фатих, — шептал внутренний голос. — Ты неудачник. Ты погубишь династию. Завтра янычары поднимут тебя на копья, и история забудет твоё имя».
Шорох у входа. Полог шатра откинулся.
Мехмед даже не поднял головы. Ярость вспыхнула снова.
— Я сказал — никого не впускать! Кто посмел?!
— Даже того, кто принёс тебе меч веры?
Мехмед вздрогнул. Этот голос... Спокойный, глубокий, как подземная река, не знающая преград.
Он поднял воспалённые глаза. Перед ним стоял Акшемседдин.
Духовный наставник выглядел так же, как и всегда — в простой белой одежде дервиша, с лицом, сияющим внутренним светом. На нём не было и тени той тревоги, что разъедала души генералов.
В последние дни, когда гремели пушки, шейх редко появлялся на военных советах, проводя всё время в молитвах среди простых солдат, утешая раненых и укрепляя дух живых.
Но он пришёл именно сейчас. В самый тёмный час, перед рассветом, который мог и не наступить.
— Ты скорбишь, сын мой? — спросил Акшемседдин, садясь рядом на ковёр, словно они были не в центре военного лагеря, а в тихой келье.
— Я проиграл, Ходжа, — горько признался Мехмед. Голос его дрожал. — Море против меня. Стены против меня. Мой собственный Великий Визирь против меня. Они все правы.
Мехмед вскочил и нервно заходил по шатру.
— Город неприступен! Золотой Рог закрыт цепью, которую не разорвать. Мы не можем подойти к слабым стенам со стороны залива. А стены со стороны суши... Три ряда! Рвы! Башни! Это невозможно!
— Неприступен? — Акшемседдин едва заметно улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мудрости. — Разве есть что-то неприступное для того, чьё имя упомянул сам Пророк? Ты забыл хадис, Мехмед?
Шейх тихо процитировал:
«Константинополь непременно будет завоёван. Как же прекрасен тот командир, который завоюет его, и как же прекрасно то войско...»
— Слова! — в отчаянии воскликнул Султан, взмахнув руками. — Это просто красивые слова! А мне нужны корабли в Золотом Роге! Мне нужна стратегия! Мне нужно чудо, Ходжа!
— Чудеса не спускаются с неба в золотых корзинах, Мехмед. Чудеса творят люди, чья вера крепче гранита.
Дервиш положил сухую, тёплую ладонь на руку султана. Это прикосновение словно погасило пожар в душе правителя.
— Халил видит только то, что видят глаза. Цепь. Вода. Камень. Но ты... — шейх заглянул ему прямо в душу. — Ты должен видеть то, чего не видит никто.
— Что я могу сделать? — прошептал Мехмед, обессиленный. — Цепь не разорвать. Флот не может пролететь по воздуху, у кораблей нет крыльев.
— Если нельзя пройти по воде... — тихо произнёс Акшемседдин, и его голос зазвучал как приговор самой реальности. — ...почему бы не пройти по земле?
Мехмед замер.
В шатре стало так тихо, что было слышно биение двух сердец.
В голове Султана, утомлённой бессонницей и отчаянием, вдруг вспыхнула искра. Странная, безумная, невозможная искра. Она разгоралась, превращаясь в пламя озарения.
Он метнулся к карте, разложенной на низком столе. Пальцы лихорадочно скользили по пергаменту.
— Галата... — бормотал он, не веря сам себе. — Холмы за генуэзской колонией. Они крутые. Там лес, овраги, заросли терновника.
Он провёл пальцем жирную линию от берега Босфора, через холмы, прямо в воды Золотого Рога, в глубокий тыл византийцам.
— Корабли... по земле? — он медленно обернулся к наставнику. Глаза Мехмеда расширились.
— Разве вера не двигает горы? — спокойно спросил Акшемседдин. — Разве ты не Султан, который пришёл совершить невозможное? Оставь логику торговцам вроде Халила. Твори историю.
Мехмед почувствовал, как горячая волна энергии ударила в голову. Усталость исчезла без следа. Страх испарился. Осталась только ледяная, кристальная ясность гения.
— Это безумие, — прошептал он, и на его губах впервые за день появилась улыбка — хищная, опасная улыбка завоевателя. — Это абсолютное, полнейшее безумие.
Он выпрямился во весь рост.
— Именно поэтому они этого не ждут. Никто в мире не поверит, что такое возможно.
Султан резко хлопнул в ладоши.
— СТРАЖА! Зовите Заганоса! Зовите инженеров! Зовите всех, немедленно!
Через минуту в шатёр влетел заспанный, встревоженный Заганос-паша. Он ожидал приказа об отступлении или казни.
— Что случилось, мой Повелитель? Враг атакует?
Мехмед стоял над картой. Его глаза горели тем же дьявольским огнём, что и литейные печи мастера Урбана.
— Халил-паша хочет уйти, потому что мы не можем войти в залив? — быстро спросил Мехмед. — Хорошо. Мы войдем в залив.
— Но цепь, мой Султан... Мы пытались, это бесполезно...
— Плевать на цепь! — рассмеялся Мехмед смехом, от которого у Заганоса поползли мурашки. — Мы обойдем её. Мы перетащим флот через холмы Галаты.
Заганос вытаращил глаза, его челюсть отвисла.
— Корабли? Через горы? На руках? Мой Падишах, это...
— На смазанных жиром брёвнах! — перебил Мехмед. Его мозг уже строил чертежи, рассчитывал углы и траектории. — Мы построим дорогу из дерева. Мы срубим лес. Мы запряжём быков и людей. Мы перетащим их за одну ночь. Семьдесят кораблей! Легкие галеры, бригантины — всё, что сможет пройти!
— Но это невозможно... Такой объём работы требует месяцев!
— Для Халила — невозможно, — отрезал Мехмед голосом, не терпящим возражений. — Для нас — необходимо.
Он посмотрел в угол шатра. Шейх Акшемседдин сидел там, прикрыв глаза, и беззвучно шевелил губами в молитве. Он знал. Он верил.
— Завтра утром, — произнёс Султан, глядя сквозь полотно шатра в сторону спящего Константинополя, — византийцы проснутся и увидят, что море пришло к ним с гор. Они увидят свой конец.
— А Халил? — осторожно спросил Заганос. — Великий Визирь будет против, он назовет это бредом сумасшедшего.
— Халилу не говорите ни слова, — приказал Мехмед, сузив глаза. — Пусть он готовит свои письма о капитуляции. Пусть спит спокойно. А мы... мы будем готовить победу.
В эту ночь лагерь Османов не спал, но и не шумел. Закипела тайная, лихорадочная работа. Тысячи людей, словно тени, ушли в леса Галаты.
Слышался глухой стук топоров, обмотанных тряпками, чтобы заглушить звук. Валили вековые деревья, тесали брёвна. Резали быков и баранов, собирали оливковое масло и жир со всей округи, опустошая запасы.
Мир готовился увидеть то, чего не видел со времен фараонов. Дерзость, граничащую с чудом.
Мехмед вышел из шатра. Ветер трепал его одежду, но он больше не чувствовал холода. В его жилах тёк жидкий огонь. Он смотрел на тёмный силуэт холма, за которым прятался Золотой Рог.
Он знал: это решение либо сделает его величайшим посмешищем в истории, о котором будут слагать анекдоты, либо... либо оно подарит ему ключи от вечности.
Иного пути не было. Корабли пойдут по суше.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.