Слёзы текли, размазывая тушь, оставляя на ладонях чёрные разводы. С каждой новой слезой уходила частичка того счастья, что она ощущала ещё час назад.
Она беременна. Она носит под сердцем ребёнка. Их с Максимом ребёнка.
Вместо радости, объятий, поцелуев, вместо планов на будущее, Катя сидела в спальне и плакала, пока её муж пил чай со своей матерью, которая только что заняла комнату для их будущего малыша.
Утро началось с резкого запаха жареного лука, густого, въедливого, заполнившего всю квартиру — так же настойчиво, как люди, уверенные в своём праве на чужое пространство.
Катя открыла глаза и несколько секунд лежала, разглядывая трещину на потолке, которую они с Максимом всё собирались заделать, да так и не собрались. Она пыталась вспомнить: не приснилось ли всё произошедшее вчера? Может, чемоданы в прихожей, свекровь в её халате, испорченный вечер — всего лишь кошмар? Один из тех, что рассеиваются с первыми лучами солнца?
Но запах лука был слишком реальным. И пустое место рядом на кровати — Максим уже встал. Катя села, провела рукой по лицу, чувствуя, как кожа ещё стянута после слёз.
Из кухни доносились голоса: бодрый, весёлый Максим и более низкий, властный голос его матери.
— Вот видишь, сынок, настоящая еда — это совсем другое дело, — вещала Лидия Павловна. — Не какие-нибудь там полуфабрикаты, а нормальный завтрак: картошка с луком, яичница, огурчики солёные. Мужчина должен есть плотно, чтобы сил хватало на работу.
— Мам, ты молодец! — радостно отвечал Максим, и в его голосе звучало такое довольство, искренняя радость, что у Кати болезненно сжалось в груди. Она приготовила ему сотни завтраков за эти годы — пусть не каждый день, но старалась: омлеты, каши, бутерброды с сыром и помидорами. Не великая кулинарка и не профессионал, как Лидия Павловна, но готовила с любовью — и думала, что этого достаточно.
Оказалось, нет. Всё её старание и любовь можно забыть за одну ночь, стоит лишь появиться на их кухне женщине, жарящей картошку с луком в семь утра.
Катя встала, натянула домашний халат — старый, выцветший, с пятном на рукаве, не тот, красивый, что сейчас носила свекровь, и вышла на кухню. Максим сидел за столом в майке и трусах, жадно накладывая вторую порцию. Лидия Павловна стояла у плиты с видом полководца, одержавшего победу.
— Проснулась наконец, — она окинула Катю оценивающим взглядом, в котором читалось явное неодобрение. — Уже почти восемь! Я в твоём возрасте к этому времени и постирать успевала, и завтрак приготовить. Максим на работу через час, а ты всё спишь.
— Доброе утро, — тихо ответила Катя, проходя к холодильнику. Желудок её свело не только от запаха жареного, но и от того напряжения, что, казалось, просачивалось из каждой щели в квартире.
Она достала молоко, налила себе в стакан, сделала небольшой глоток.
— Макс, мне нужно с тобой поговорить, — снова попыталась она, но Максим, не отрываясь от тарелки, только махнул вилкой.
— Катюш, давай вечером, а? Я и так выхожу на полчаса раньше, хочу позавтракать с мамой. У меня сегодня важная встреча с клиентом, нужно сосредоточиться…
— Вечером ты всегда устаёшь, — попыталась возразить Катя, в голосе появились отчаянные нотки. — Это действительно важно, Максим. Очень важно.
— Ну, говори,— наконец поднял он глаза, в которых Катя заметила лёгкое раздражение. — Что за тайны? Хочешь новое платье купить? Купи, я же не запрещаю.
Лидия Павловна фыркнула, промывая сковороду с таким усердием, будто оттирала преступные следы.
— Ей новое платье надо,— проворчала она достаточно громко, чтобы Катя слышала. — На её зарплату только на колготки и хватит. Хорошо ещё Максим прилично зарабатывает, а то совсем бы бедствовали.
— Мама,— Максим улыбнулся, но в этой улыбке не было ни защиты жены, ни возражения — скорее снисхождение, почти согласие.
— Ну хватит. Катя старается.
Старается.
Слово звучало как приговор — не справляется, не преуспевает, а лишь жалко пытается и не добьётся результата.
Катя стояла посреди кухни со стаканом молока, чувствовала себя чужой в собственном доме, незваной гостьей, помехой для настоящей семьи — матери и сына, наслаждающихся друг другом.
— Я опоздаю на работу,— сказала она, хотя до смены было ещё два часа. — Мне нужно собраться.
— Да иди, иди,— отмахнулась Лидия Павловна. — Только убери потом. Я тут всю кухню отмыла — не хочу, чтобы опять грязь была.
Катя вышла из кухни, прошла в ванную, заперлась. Села на край ванны, положила ладонь на живот — там, под слоями кожи и мышц, под сердцем, которое билось слишком часто и слишком больно, жила маленькая жизнь. Крошечное существо размером с маковое зернышко, которое ещё не знало, в какой мир оно придёт, не знало, что мама плачет, потому что не может даже рассказать мужу о его появлении.
На работе день тянулся бесконечно. Покупатели приходили, выбирали коляски, кроватки, спрашивали советы, а Катя отвечала на автомате, улыбалась механически, аккуратно раскладывала товар и думала только об одном: как рассказать Максиму о беременности. Может, написать записку и положить ему в карман? Или отправить сообщение? Нет, такие новости нельзя сообщать по телефону.
Но как сказать, когда каждая попытка поговорить наедине разбивается о стену его занятости, усталости и матери? Коллега Марина, молодая женщина с тремя детьми и вечной лёгкой усталостью во взгляде, заметила Катину растерянность.
— Случилось что? — спросила она в подсобке, когда они пили чай из одноразовых стаканчиков.
— Свекровь к нам переехала, — выдавила Катя, и эти простые слова вдруг открыли шлюзы. Всё вылилось наружу: чемоданы, халат, завтрак, невозможность поговорить с мужем. Главное — Катя беременна, долгожданно, мучительно, и не может разделить радость.
Марина слушала, иногда качала головой:
— Слушай, а почему не сказать при свекрови? Просто встань вечером, объяви за ужином. Может, она угомонится, когда узнает про внука?
— Не знаю, — Катя вытерла глаза салфеткой. — Я не хочу делиться этим с ней. Это наше, с Максимом. Только наше... И потом, ту комнату, которую она заняла, я хотела сделать детской.
— Надолго к вам?
— Говорит месяц минимум. Пока ремонт не закончится.
— Месяц — это не так много, — попыталась успокоить Марина. — Потерпишь. Главное, с мужем поговори. Он ведь не экстрасенс — сам не догадается.
Вечером, когда Катя вернулась домой, в квартире пахло борщом — густым, настоящим, и от запаха у неё снова подкатила тошнота. Лидия Павловна накрывала на стол, раскладывала тарелки, столовые приборы, готовая встречать гостей.
— Вот и работница пришла, — бросила она, едва взглянув на Катю. — Максим скоро придёт, я ему ужин настоящий приготовила. Садись, если хочешь, только руки помой и переоденься.
- Не хватало ещё, чтобы ты в уличной одежде за стол садилась,— бросила Лидия Павловна вслед Кате.
Катя переоделась, умыла лицо холодной водой, пытаясь смыть усталость и липкое чувство беспомощности, преследовавшее весь день. В зеркале смотрела на неё бледная женщина с кругами под глазами — почти незнакомка, совсем не та весёлая энергичная Катя, какая четыре года назад выходила замуж за Максима, уверенная, что любовь победит любые трудности. Реальность оказалась жёстче и прозаичнее юношеских ожиданий.
Максим пришёл минут через двадцать, уставший, с расстёгнутым воротником рубашки, портфель бросил в прихожей, как всегда, несмотря на её просьбы вешать вещи.
— Мама! — прошёл на кухню, и Катя услышала объятие, разговор, шутку про борщ. Легкая, расслабленная улыбка, которую она давно не слышала от него.
— Как хорошо, что ты здесь! А то я уж забыл, что такое настоящая домашняя еда.
Снова забыл… Катя прикусила губу, чтобы не сказать лишнего, и вышла из ванной.
Максим уже сидел за столом с полной тарелкой борща, макал хлеб, рассказывал матери про клиента, начальника, про рутину. Лидия Павловна слушала с сосредоточенностью, будто речь шла о спасении мира.
— Садись, Катя,— кивнула на третий стул.— Борща налей себе, только немного. А то у тебя, я смотрю, бока уже наливаются. Надо бы форму привести, а то Максим на других смотреть начнёт.
Катя застыла с половником в руке. У неё «бока» — потому что внутри растёт ребёнок, но она не может ни сказать, ни защититься.
— Мам, ну что ты? — Максим улыбнулся, не возразив по сути, не встав на защиту жены. — Катя хорошо выглядит.
— Хорошо, — фыркнула Лидия Павловна, — по сравнению с кем? Вот дочка Зины, Лиза, теперь эта — красота! Стройная, ухоженная, работает в серьёзной компании, а не в магазинчике… Я Зине говорю — счастье твое, такая дочь!
— Лиза? — переспросил Максим, отрываясь от тарелки. — Та, с которой мы учились?
— Она самая. Помнишь? Красивая была, а сейчас — вообще красавица. Свободна, кстати: с женихом разошлась. Зина приглашала в гости, Лиза будет рада увидеть старых друзей.
Катя наливала себе борщ и чувствовала, как с каждым словом свекрови внутри нарастает злость, куда более глубокая и болезненная, чем обида. Она понимала: Лидия Павловна методично, день за днём, как капля точит камень, будет разрушать её брак — сравнивать, принижать, противопоставлять какой-то Лизе, которая «лучше во всём».
А Максим так и будет сидеть, кивать, улыбаться — ведь мать для него святое, непоколебимое, единственный, кто «по-настоящему любит и понимает».
продолжение