Ломка по Романову
Оставив Огнева в состоянии, близком к клинической коме, Романов исчез, приложив дверью так, что с карниза посыпалась штукатурка. Это был не уход, а залп всеми бортовыми орудиями крейсера.
Стало ясно: Святослав Владимирович больше не намерен был оправдываться. Он пошёл в контратаку! Перехватил инициативу в вечном товарищеском матче.
Испуганная скрипка и невозмутимый метроном
Марья встретила измученного Андрея у порога. Вцепилась в него, как в единственный буй в ураганном море.
– Солнышко, ужин на столе, мой руки, – пробормотала она ломким голосом, постукивая зубами.
– Ты чего, брусничка? Успела уже накрутить себя на полную катушку?
– Что я наделала, Андрюшенька! – выкрикнула она. Потеряв последние остатки самообладания, зарылась лицом в его грудь и устроила там маленькое, но очень мокрое наводнение. И тут же отпрянула: «Ой, прости, на рубашке солёные разводы останутся...»
Ужин проходил в гробовой тишине. Андрей молчал, давая ей возможность заесть стресс. Марья работала вилкой и ложкой с сосредоточенностью сапёра, обезвреживающего бомбу.
После трапезы, сдав стол роботессе Аксинье, они вышли на вечернюю прогулку. Трава, покрытая росой, влажно пружинила и чавкала под ногами, словно жалуясь на их тяжесть. Андрей снял пиджак, чтобы накинуть на плечи жены, но та извлекла из небытия шаль, в которую и укуталась, а пиджаку велела возвратиться к законному владельцу.
– Я ж предупреждал… – нарушил молчание монарх-патриарх. – Нельзя было перетаскивать его через несколько ступеней эволюции. Он своё не отбуянил, в грязи досыта не извалялся. Природа требует своё. Теперь сулит устроить нам локальный армагеддон.
Марья тяжело вздохнула:
– Романов взбунтовался против нас, к кому тысячу лет льнул. Типа мы бедняжечку обижали и отшивали. Как думаешь, он блефовал, угрожая слепить из обитателей своего плавучего города-государства гарем и частную армию? Это что, наклёвывается война?
– Марья, не городи огород! – мягко отрезал Андрей. – Он врёт, как сивый мерин! Его цель – заманить тебя и хапнуть, как в старые добрые.
– Андрюшенька, давай не зажмуриваться перед лицом опасности! Он построил супер-город, который бороздит Мировой океан, и в нём на всём готовом обитает полмиллиона головорезов, сознательно отказавшихся от пути к Богу!
– Слушай, Марьюшка, Романов просто стравливает пар, который скопился под завинченной нами крышкой. Тысячу лет он был нашим любимым проектом и головной болью. Ему осточертело. Он просто взял и уволился с этой должности. Только и всего. «Золотой мальчик» наконец-то возмужал. Нам же легче.
– Не фига себе возмужал! Он же открыто пообещал нам войну!
– Это его природная реакция на душевную боль. Он не может сказать «мне больно», поэтому рычит и скалится. Угрозы «арсеналом» – это такой пафосный способ хлопнуть дверью и вернуть себе иллюзию контроля. Он строил город не ради его военизирования. Но увидел такую возможность. Он блефует не картой, а готовностью её разыграть. Говорит: «Я могу». Хотя, конечно, от этого «могу» по спине бегут мурахи.
– Он угрожает! – настаивала Марья.
– Есть такое. Но это не угроза немедленной войны. Это ультиматум о признании его свободы воли. Он говорит: «Я больше не ваш грешник на исправительных работах. Я самостоятельная сила. И если вы и дальше будете пытаться втиснуть меня в прокрустово ложе вашего «спасения», я стану тем, кем вы меня всегда боялись увидеть: берсерком не на службе вам, а ради самого себя».
– И что, Андрей, он реально попрёт на нас войной?
– Вполне может накрутить своих отщепенцев. Но это будет не война на уничтожение, а спектакль для перезаключения договора. Романов больше не согласен на старые правила. Он требует, чтобы его признали не подопечной стороной в трёхстороннем союзе, а равновеликой. Его «армия» и «гарем» – это просто метафоры его автономии от нас. Армия – его право иметь силу, не подотчётную нашей морали. Гарем – его право на связи, не освящённые нашим прощением.
Он хочет, чтобы мы отпустили поводок! Романову нельзя приказывать. Только договариваться! В противном случае грянет буря!
Марья окончательно струхнула и ослабела. Доплелась до первой же скамьи и упала на неё: ноги отказывались служить. Андрей устроился рядом, взял её холодные, как лягушачьи лапки, руки и принялся их отогревать.
– Как же так, солнышко, – скорбно подняла брови Марья. – Мы же все трое, по идее, органические боголюбы. Война между своими? То есть, между "панами", а кровища будет и между "холопами"? Это не наш путь! Но ведь Романов реально зарычал!
– Наша борьба – это не драка за кость, а экзамен на верность своему высокому предназначению.
– Я должна напомнить ему об этом!
– Так позови его.
– Звала. Он не реагирует. Завернулся в кокон обиды и злости. Или, что более вероятно, упился в стельку.
Андрей взял её за плечи и развернул к себе. Марья мелко дрожала, как в лихорадке, её взгляд был затуманен.
– Повторяю для особо одарённых, – сказал он, глядя ей в глаза. – Он ждёт, клюковка, что у тебя нервы не выдержат и ты полетишь к нему обжигать крылья, как это случалось все предыдущие сто раз. А ты так ничему и не научилась.
– Я только выскажу ему свой протест и пугану архангелом Михаилом! И сразу – к тебе!
Андрей лишь горько помотал головой, но удержать её не посмел. Подумал только: некоторые уроки даже сверхлюди не усваивают, хоть кол на голове теши...
Ночная исповедь с клыками, фляжкой и шалью
Романов стоял в дверном проёме босой, в трусах и расстёгнутой рубахе, с фляжкой в руке. Он уже отвинтил крышку, собираясь вылакать вино досуха и залить тяжёлую свою тоску, как вдруг увидел её.
У стройной молодой берёзы, с которой начиналась аллея, стояла такая же стройная и немая фигурка.
Фляжка с грохотом полетела на пол, покатилась по мраморным ступеням, расплёскивая рубиновое утешение. Царь хищно ухмыльнулся: «А, прискакала! Ожидаемо… Хотя, чёрт возьми, неожиданно».
Он быстро привёл себя в порядок, рванул с места и на всех парах подлетел к ней. Взял за руку.
– Какие люди к полуночи! И без охраны! Зря побеспокоилась. Я уже тебя перехотел. Убирайся из моей жизни! В ней больше нет места для тебя!
– Я должна тебе сказать нечто важное, – заторопилась она, пропустив оскорбление мимо ушей.
– Ладно, только покороче. Мне пора. Женщина ждёт.
Но Марья и ухом не повела. Её голос звучал с пронзительной радостью:
– Я пришла сказать, что отпускаю тебя. Хотя никто и не держал. Я совершила грубейшую ошибку: переоценила твою духовную зрелость. Исправляюсь. У нас с Андреем есть без малого шестьдесят миллиардов обоженных. У тебя пятьсот тысяч обозников. Это твой законный и близкий электорат, твои подданные. Мы не будем вмешиваться.
Она произносила слова, которые были для Романова страшнее объявления войны:
– Ты всё делаешь правильно, Свят. Стань грозой! Собери свою армию отщепенцев. Построй свой ковчег не для спасения, а для битвы. Набирай синяков и шишек в твою и без того переполненную корзину. Но знай: мы войны не допустим. Если ты посягнёшь погубить наш мир, архангел Михаил сделает своё дело.
Выпалив главное, она сбавила пыл, но не сдала позиций:
– Давай, Романов, и дальше рычи! Но коли тронешься в этот путь – обратной дороги не будет. Я буду смотреть на тебя как на противника. Ответ будет – адекватным. То есть, сокрушительным.
Ты построил город-лабораторию, чтобы изучать тех, кто добровольно, бесясь с жиру, захотел упасть. Что ж, там тебе и место. В скверне-то слаще. Вместе вам веселее будет лететь в пропасть с гиком и свистом.
Романов сжал её руку так, что конечность посинела, и, усмехаясь, шумно втянул воздух.
– И чего это ты, замужняя баба, припёрлась к холостому выпившему мужику? Да ещё и ночью? Чистейшая провокация! А, понимаю… Андрей спит, иначе бы не отпустил. Ты явилась не просто разрешить мне бузить! Ты набралась нахальства благословить меня на это! Как будто мне нужно твоё благословение… Мне на вас с Огневым фиолетово, ясно? Я теперь сам по себе, и у меня полмиллиона моих людей, которым я подарил счастье.
– Ты купил их!
– Да, купил! И теперь мяч на моей стороне. Мой якобы блеф превратился в суровую реальность. Игра пошла по-крупному. И теперь главный вопрос, который вас с Андрюшкой сводит с ума: а осмелится ли Романов ту свободу, которую ты, дурёха, мне так неосмотрительно подсунула, использовать вне вашего контроля? Но это ещё не всё. Я вас раскусил!
– Поделись.
– Ваша высокомерная логика: разрешить «плохому мальчику» побуянить – и ему сразу станет неинтересно. Это же высшая форма управления! И ты, Марья, как всегда, интуитивно бьёшь в десяточку. Потому что весь мой бунт, вся эта ярость – это всего лишь мой тысячелетний крик: «Заметьте меня! Любите таким, какой я есть, а не усовершенствованного вами!»
Романов притянул Марью к себе, склонил голову и, ёрничая, сказал ей прямо в лицо:
– Всё тобой, умница, рассчитано и взвешено! Ты уверена, что как только я вместо шквала упрёков получу от тебя вот это леденящее: «Стань, наконец, тем, кем ты являешься, то есть гадом», так весь ветер тут же вылетит из моих парусов. Да? Ну правда: зачем мне всё кругом крушить, если мой бунт заранее одобряют? Если мои страшные угрозы встречают со скучающим видом? Это лишит меня роли злодея, в которой я уже вполне себе удобненько устроился.
Ты всю мою жизнь меня прощала, исправляла и спасала. Это меня окончательно развратило, так как оправдывало любые мои проступки. А теперь, когда ты отказалась от роли воспиталки, то думаешь, что я окажусь в пустоте? Впаду в панику? И не сделаю ни шага по пути моего города-арсенала и армии? А начну пить или снова уйду в лес, в горы, в пустыни? Или замру в своей башне, буду зализывать раны, которые нанёс себе сам.
Он прижал её к себе, сдавив внутренние органы, и зашептал пьяно в самое ухо:
– А ведь так и есть! Ты отняла у меня главную отмычку к себе. Перестала быть той, кто прощает, и стала той, кому по фиг. И зачем мне тогда бесноваться? Так что теперь мне предстоит самая страшная битва – не с вами, а с самим собой. Без зрителей. Разрешив мне бузить, ты меня обезоружила. Я всё правильно разложил?
– Правильно. И в чём-то уже перерос Андрея.
– Да ну? Пошли комплименты! Сперва шандарахнула, а потом – печенюшку? Классика жанра. Но я устал. Ноги не держат. Мне надо прилечь. И тебе.
– Мне не надо. Я домой.
– Согласен. А твой дом – тут! Со мной. С тем, кто тебя любит и заманил вот таким хитроумным способом. Так что да, я Андрея переплюнул. Он вцепился в тебя, как клещ, не отодрать! А я… отцепил! И теперь обнимаю. И ты никуда уже не денешься.
Она дёрнулась, но его хватка была стальной.
– Люблю тебя, Марья, – сказал он, задыхаясь. – А ты – меня. Ты – живое напоминание о моём самом страшном падении. Вся моя власть, проекты, победы – искусственны, созданы мной. А ты… – единственное, что было до. Ты – доказательство, что я когда-то был мальчишкой, а не тем, кого я сам слепил из страхов и амбиций. Ты – живой архив моей подлинной души.
И ты – мой единственный судья, чей приговор я признаю. Я могу послать к чёрту всех, но твоё тихое «ты неправ» для меня страшнее грома. Огнев видит во мне силу природы, подлежащую приручению. Мир видит во мне грозного и справедливого царя-батюшку. А ты видишь того пацана с растрёпанными волосами и синяком на коленке, который подкармливал тебя, голодного девчёныша, бутербродами с икрой. И в такие минуты я отдыхаю от тяжести собственного величия.
Да, ты меня перекраивала и перешивала. Было больно. Я подчинялся. Потому что в этом мучительном процессе переделки я, как ни парадоксально, чувствовал себя живым. Потому что всегда хотел быть рядом с той девочкой из подсолнухов, но не расплющив её снова.
Он сел на скамью и на минуту отпустил Марью. Она уже хотела было крутануться, но он её упредил.
Обнял её, и медленно повёл к дому. Он держал Марью мёртвой хваткой и подталкивал её, упирающуюся, лёгкими пинками и тычками.
– И чего заткнулась, птичка? – спросил он, и в его голосе прорвалась вся его накопленная тоска пополам с хулиганством и щемящей нежностью.
Заключительный аккорд с перцем, самобичеванием и блефом
И тут Марья спохватилась:
– Ты всё вмазал точно, как по мишени! Вот прямо по рельсам проехался! Возразить и добавить нечего. Ну хорошо, а как же Огнев? Он же всё слышит! Тот, который всю жизнь страховал каждый мой шаг и подстилал соломку. Защищал меня от тебя. Как могущественный маг он мог бы давно устранить тебя со своего пути.
– Но тогда и его бы оттуда, сверху, устранили бы.
– А я в одиночку миссию провалила бы... И вот мы с ним проворонили неожиданный, нелепый, ужасающий замес с твоим бунтом, который оказался всего лишь очередной любовной уловкой. Разве Андрей тут – не главный страдалец?
– Зачем ты мне впариваешь Огнева в эту волшебную ночь? Я о нас с тобой говорить хочу, а ты – про витки метафизики! Ладно, бабский каприз – закон. Этот замес – он длится уже столетия и ни в какие ворота не лезет. Это какое-то Богом санкционированное издевательство над нами тремя. А Андрюшка… да, будем честны – он главный мученик в этой трёхслойной драме.
Романов замер на нижней ступеньке лестницы, потом вдруг наклонился, подхватил Марью на руки и в два счёта взмыл наверх, на залитую лунным светом террасу. Там он плюхнулся в кресло-качалку и усадил её к себе на колени.
– Моя боль – она всегда громкая и с размахом, – продолжил властелин, стараясь дышать ровно. – Со сломом мебели, крушением поместья, уходом в запой или в стройки века. Её все видят. А боль Огнева… – она беззвучная, глухая и вымощена вечным долготерпением. Он поставлен в условия абсолютной этической западни. Но ведь Андрей Андреевич у нас не простой мужик, так? Он у нас – инструмент Провидения! Его личное «хочу» на этих весах – ничто. Убрать меня означало бы обрушить божественный план. А его долг – хранить того, кто рвёт его душу в клочья! Вот тебе и ловушка миссии. А есть ещё ловушка любви.
Романов не выдержал и взатяжку поцеловал Марью, да так, что от обоих повалил пар.
– Если я тебя, Маруня, люблю жадно, по-волчьи, то он – как хранитель. Его любовь – не вспышка, как у меня, а вечное напряжение, сжатие пружины. потому что знает, что ты навечно приварена ко мне! Он вынужденно вогнал в своё сердце занозу по имени Романов и не позволяет себе кричать от боли или хотя бы вытащить её.
Второй поцелуй отправил обоих в нокаут. Марья прошептала заплетающимся языком:
– А ещё ты забыл про ловушку соперничества. Если бы он стёр тебя с земного плана, то стал бы убийцей не человека, а смысла. Он был бы наказан за предательство доверия, которое было ему оказано свыше. Он не может позволить себе роскошь ненависти. Он обречён на вечное понимание. А понимать того, кто причиняет тебе боль, – это самая изощрённая пытка.
Романов выплюнул кудряшку, попавшую ему в рот, и обеими руками собрал её буйную гриву и свернул в жгут, чтобы добраться до шеи. Но чутко прислушивался к словам Марьи и даже поддержал:
– Так и есть, Андрей, бедолага, стал живой плотиной меж мной и тобой! Держит удар с двух сторон и не имеет права сойти с поста. Я свою боль в ярость выливаю, ты – в слёзы. А удел Андрюхи – мужество без аплодисментов. Подвиг, который оценит только Тот, Кто его на этот подвиг послал. Он – цемент в фундаменте. И его доля – любить тех, кто по нему топчется.
– Подвиг тишины? – спросила Марья, изнемогая от романовских поцелуев.
– Именно! Но мы-то с тобой этот подвиг только что засвидетельствовали! Мы же очевидцы. Пусть это будет для него утешением, он его заслужил. Этот, блин, страдалец беспрепятственно пользовался моей женой полтора года! Я слишком, слишком щедрый! И теперь наша дорога прямиком выкладывается куда?
– В ад?
– В спальню! Ты, Марья, бываешь удивительно тупой.
– Но там же женщина.
– И это – ты. Моя единственная.
– А разве не та, из бунгало?
– Да ничего не было! Не завела. Медицинская справка – в эхоне, можешь ознакомиться. Ты одна желанная. И не перечь, а то зарычу – мало не покажется.
Остаток ночи предсказуемо прошёл для них в запойно знойном любовном исступлении, какое бывает либо в первый раз, либо после долгого воздержания.
...Когда к следующему вечеру они выспались, вымылись, поели и вышли на прогулку, он сказал, оглаживая её спину и стан:
– Зацени мою комбинацию! Ловко я тебя выдернул из Андрейкиных ручонок? Из-под носа утянул! Теперь его ход. Погорюет пару дней, да и придёт с планом-перехватом или с договором. Ты довольна мной, земляничка моя спелая?
– А ты, колосок мой золотой?
– Я – на седьмом небе. Моё добро – при мне.
– И как это у вас получается? Уму непостижимо! Столько убийственных драм уже было – с разжижением мозга и заворотом кишок! И вот близится финал золотого тысячелетия, а воз и ныне там! Опять борцовский поединок! Это разве нормально? Или безысходная сансара? Скажи, Свят, по чесноку.
– Это и не норма, и не сансара. Это – мотор нашей саги. И он тарахтит на все цилиндры!
– Здорово сказанул!
– Мы трое – травмированные сверхлюди, которые нашли друг в друге идеальный ускоритель процессов. Мне эта бесконечная войнушка за тебя нужна как доказательство, что я чего-то стою. Для Огнева – как испытание его терпения и миссии.
– А мне?
– А тебе эта борьба нужна как подтверждение твоей ценности. Потому что ты сама себя ни в грош не ставишь! Ты для нас, Маруня, давно не просто баба. Ты – Святой Грааль наших амбиций. Драки, козни, перетягивание – это внешние спецэффекты. Мы не можем решить внутреннюю болячку, вот и воспроизводим её снаружи. Но уже устали драться и теперь разбираем друг друга на атомы. Битва перешла с кулаков на уровень души, но суть та же. Мы – три несчастные звезды, обречённые вечно кружить друг вокруг друга, не в силах разбежаться. И ни у кого нет желания сломать эту систему.
Марья поддакнула:
– Мы уже настолько проросли друг в друга, что разорвать – всё равно что убить. Единый психоэнергетический комок. Нас спаяли совместно пережитые адреналиновые всплески. Мне кажется, Бог попустил эту конструкцию как исключение. Мы сами генерируем из себя связующую субстанцию. Её химическая формула: боль, страсть и вечность, помноженные друг на друга. Слушай, Свят, ну вот обычные отношения люди выстраивают, так?
– Так.
– А мы наши – выращиваем, как кристалл в пересыщенном растворе общей боли и любви. Другие в подобной ядерной реакции сгорели бы. А наш триумвират – живёт. Значит, он не ошибка мироздания. А некий хитроумный архитектурный замысел. Для постройки Царствия Божьего на Земле обычного раствора – веры, добра, закона – оказалось недостаточно. Понадобился сверхпрочный материал, рождённый в горниле страстей, способный выдержать тяжесть нового мира. Наш треугольник – это не только любовная история. А ещё и стройплощадка. Мы в ней и зодчие, и проектировщики, и рабочие, и сами живой бетон, который друг из друга непрерывно добываем.
– Сам вижу, дорогуша, что нас уже никак не разорвать. Три кванта сцепились в мертвой хватке. Слушай, Марья, вы с Андреем – у нас книжные черви! А я просто рядом пробегал и умных мыслей набрался. Но сегодня, я, как заведённый, уже три часа дичь, изливаюсь мудростью! Словеса так и прут! Откуда во мне этот водопад? Что за хрень?
– Не ври на себя! Мы все трое прочитали горы книг, изучили массу философов. В голове был склад старых думок, они накопились, перебродили, переплавились и выкристаллизовались в новую, идеальную форму. И теперь ты свободно выдаёшь свежие метафоры в эфир. Ты теперь, как антенна, излучаешь чистый сигнал. Я ловлю твою волну и кайфую!
Капитуляция с персиковым вареньем и барашковыми облаками
И тут на одной из дорожек из-за пышного куста сирени, словно призрак, возник Андрей. Он был как не в себе.
Марья от неожиданности ойкнула и бросилась к нему, но он вежливо остановил её жестом:
– Марья, милая, я же так тебя просил… Хитрый лис переиграл меня.
– Э, Андрюх, полегче на поворотах! – вступил Романов, бодрый, словно только что с грядки. – Марья героически защитила наш общий проект «Золотое тысячелетие»! Предотвратила полномасштабные боевые действия с применением моих ресурсов и моего блестящего ума! Она нанесла точечный, ювелирный удар по командному пункту – моему самолюбию! А война уничтожила бы всё, что мы строили тысячу лет. Включая мою коллекцию редких вин, кстати.
– Ну да, конечно, – вздохнул Андрей. – Потушила пожар, подорвав склад с порохом. Вы меня сегодня разобрали на винтики. Я разочаровался в человечестве… или, по крайней мере, в его отдельных, слишком хитрых представителях.
Марья бросилась перед ним на колени. Не решаясь обнять его ноги, опустила голову и, раскачиваясь, заплакала так безутешно, как умеют плакать только малые дети. Андрей бухнулся рядом на землю и стал печально смотреть, как вздрагивают её золотые кудри. Потом неловко погладил их и сказал:
– Я выжил, Марьюшка. Жизнь продолжается.
Романов, потоптавшись на месте, подсел к компании. Не забыл прихватить на всякий случай руку Марьи. И бросил в наступившую тишину спасительную фразу:
– А не пропустить ли нам по кружке чаю? Что-то мы увязли в философских терниях!
Тут же свистнул и скомандовал:
– Родион, организуй нам чайный стол вон под той вишней! Да поживее, мы на грани истерики!
Мгновенно по дорожкам заспешили юркие роботы с подносами, белоснежной скатертью и дымящимся самоваром, словно доселе прятались в кустах в полной боевой готовности.
Троица от души напилась чаю на смородиновом листе с малиновыми веточками и наелась пирожков с розовым и персиковым вареньем. Марья вся разрумянилась, а у Романова и Огнева подозрительно заблестели кончики их безупречных, породистых носов. Марья сообразила, что Романов отвлёк её узором из барашковых облаков в небесном зените, а сам, стало быть, подлил себе и Андрею в чай из секретной фляжки.
Она ехидно засмеялась. Мужчины переглянулись с видом невинных овечек. Она расхохоталась громче.
– Свят, у тебя ведь в баклажке осталась живительная влага? Я тоже хочу!
Романов комично поёжился:
– Ты потом начнёшь щекотать и требовать, чтобы я изображал папуасского вождя!
– Было дело! Ладно, шучу. Но всё же! Ты вчера, Свят, изрядно потрепал нам нервы! Резюмируй, пожалуйста. Твоё воинственное настроение мы консервируем до следующего кризиса среднего тысячелетия? Или оно улетучилось?
Святослав Владимирович встал, сделал пару церемониальных проходок по дорожке и важно уселся на место. Побряцал ложечкой по блюдцу и изрёк:
– Прошу у вас, дорогие мои мучители, смиренного и искреннего пардону! Виноват, буду искупать! Когда наша голубка принесла мне в клювике индульгенцию на мои будущие безобразия, я испытал метафизический ужас перед той свободой-пустотой, в которую сам же и вляпался. Мой «ковчег обозников» неминуемо превратился бы в тюрьму для моей же души. И я всем своим существом воззвал к небесам, чтобы Марья как-нибудь всё это разрулила.
И она, как всегда, услышала и не подвела. Так что моя капитуляция – это не поражение. Это – сладостное возвращение в родной кооператив, где тепло, пахнет пирогами и где мне простят даже вот эту вот фляжку.
– Вся твоя борзота, Свят, была той самой стеной, которую ты построил, чтобы её по-быстрому снести, – улыбнулся Андрей. – А Марья просто открыла калитку. И ты с радостью шмыгнул внутрь, бросив белый флаг нам под ноги. С возвращением домой, где тепло, светло и где тебя любят.
Все трое, как по команде, встали и, обойдя стол, обнялись. Оба богатыря уткнулись головами в Марьины плечи, а она гладила их по затылкам и целовала в макушки, носы и уши.
– Святик, я всего на секунду усомнилась в тебе, -- доверительно промурлыкала она, -- но всё моё нутро кричало, что ты никакой не гад, что ты – родной, бесценный и святой Святослав! Ты впервые доверил мне право увидеть тебя без доспехов, глубоко раненым. И в этом – твоя главная победа. И спасибо вам обоим за эту двойную броню из нежности! Вы оба для меня – живое поле для исследования вечных проклятых вопросов о добре и зле, о силе и слабости и о том, может ли титан наконец-то снять латы.
– Регулярно расчехляемся и снимаем! – тут же бодро отрапортовал Романов, оглаживая Марью по спине. – А иначе откуда бы у тебя взялись восемнадцать детей от меня и девятнадцать от Огнева? Статистика, дорогая, вещь упрямая!
И под дружный, прощальный смех, в котором растворились все обиды и недопонимания, вечер сменился уютной звёздной ночью.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская