Действие 8. Третья ступень. Пятница.
Тебе, моя Русь, не Богу, не зверю —
молиться молюсь, а верить — не верю.
Я сын твой, я сон твоего бездорожья,
я сызмала Разину струги смолил.
Россия русалочья, Русь скоморошья,
почто не добра еси к чадам своим?
От плахи до плахи по бунтам, по гульбам
задор пропивала, порядок кляла, -
и кто из достойных тобой не погублен,
о гулкие кручи ломая крыла.
Нет меры жестокости и бескорыстью,
и зря о твоём лее добре лепетал
дождем и ветвями, губами и кистью
влюбленно и злыдно еврей Левитан.
Скучая трудом, лютовала во блуде,
шептала арапу: кровцой полечи.
Уж как тебя славили добрые люди
бахвалы, опричники и палачи.
А я тебя славить не буду вовеки,
под горло подступит — и то не смогу.
Мне кровь заливает морозные веки.
Я Пушкина вижу на жженом снегу.
Наточен топор, и наставлена плаха.
Не мой ли, не мой ли приходит черед?
Но нет во мне грусти и нет во мне страха.
Прими, моя Русь, от сыновних щедрот.
Я вмерз в твою шкуру дыханьем и сердцем,
и мне в этой жизни не будет защит,
и я не уйду в заграницы, как Герцен,
судьба Аввакумова в лоб мой стучит.[1]
Память крушила Костино естество злым Чичибабиным. Русь окаянная дышала в горячечный лоб: «Если раньше нас били в морду, то сейчас вся в крови душа».[2] Ад прикоснулся к нему и ему стало тошно, по-настоящему.
- К чёрту Игру. Хватит с меня больных извращений.
Его чувства были задеты; он понял, что больше не хочет видеть того, что он видел и вообще:
- Я на такое не подписывался.
Костя закрыл глаза и попытался, как это часто он делал в детстве, помогая себе заснуть, «сбежать» в иную реальность, максимально далёкую от той, из которой он только что вышел. Картинки из старого фильма, волей фантазии, возникли в немой пустоте: горы и дол, и высокое небо, рядом с ним Леголас и гном коротышка.
– Ненавижу героев, – чей-то омерзительный голос хохотнул ему в ухо.
Костя вскочил как ужаленный.
– Кто здесь?
В ответ – тишина, лишь смайлик на стенке грязно лыбился стрелками: «Вот и всё, дорогуша. Голоса - первый признак безумия». Константин чертыхнулся.
За окном, в чёрном безбрежии ночи, неистовствовал ветер, разгоняя сонные тучи над спящей Москвой. Гугл громко вздохнул и честно признался себе: «Сам виноват. Вот нафига на крышу полез? Лучше бы утопился..., в ванне,» – мужчина невесело хмыкнул, представив реакцию матери на его, Костино, утопление.
– Смешно....
Смешно ему не было. Боль по поэту всё ещё мучила Костю. Отойдя от окна, он включил любимого Баха и, сунув в уши наушники, вернулся в кровать.
Бах был спасением, почти всегда, в любой его, Костиной, скорби. Бах, как и Пушкин, беседовал с Богом, совершенной музыкой воплощая в сущностном мире надмирное Слово (ведь Слово – есть звук), и Бог становился реальностью, а он, жаждущий утешения грешный Адам, – преданным Богу адептом. Внимая звукам вечной гармонии, духу Господни, витавшему над вселенной до сотворения мира,[3] он чувствовал свою сопричастность чему-то большему, чем та безнадёжная жизнь, частью которой он был все эти годы.
«Erbarme dich, mein Gott, um meiner Zahren willen!»[4] - плакала скрипка голосом трижды предавшего Бога Петра. Годами копимая грусть, одиночество, страх слезами прорвались наружу. Блудный сын вернулся к Отцу. Он был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся.[5]
Солёная боль была ему в радость; будто глубокие воды Стикса уносила она с собой унылую пустоту. Омытый слезами, Костя заснул. Где-то там, в бескрайней вселенной, трижды пропел петух. Глумливая нечисть, шипя и бранясь, уползала обратно во тьму. Солнце всходило над миром.
- Кока вставай завтрак готов, – хлопнуло по двери, возвращая усталого Гугла к бледной бытийности утра с вечной борьбой между «надо» и «не хочу». Он решил сказаться больным и после долгих препирательств на тему «нужно вызвать врача», отбившись от липкой заботы встревоженной матери, снова уснул и спал до обеда. Проснувшись, он почувствовал себя лучше. «Жизнь хороша и без дурацкой Игры!» - думал он, лёжа в постели. Он потянулся, и с мыслью о том, что завтра выходные, а в понедельник он обязательно найдёт работу и никто ничего не узнает, отправился умываться.
День оказался на редкость спокойным. Обрывки из Баха ещё звучали в его голове, но, тише и без ночного надрыва. Время тянулось медленно. Он слонялся по дому, пытался что-то читать и почти обрадовался, когда мать вернулась домой с большим пакетом лекарств от несуществующей хвори. После сытного ужина, посмотрев с отцом телевизор, довольный Гугл отправился на боковую.
- Кока вставай завтрак готов, – хлопнуло по двери, возвращая сонного Костю к бледной бытийности утра с вечной борьбой между «надо» и «не хочу». Снова.
«Ну что за дурацкое дежавю,» - подумал разбуженный Гугл. Он лёг головой под подушку проклиная завтрак и тех, кто придумал жрать утром.
- Кока вставай! - голос Маргариты Раисовны прошёл сквозь дверь, как пуля, на вылет. – На работу опоздаешь!
Это было уже не смешно.
– Ма, сегодня же выходной, - простонал Костя, морщась от слишком раннего утра. - Какая к чёрту работа?
- Ты что, заболел? – голос за дверью стал жёстче. - Сегодня пятница, последний рабочий день. Давай, вставай, умывайся, завтрак готов. И не ругайся пожалуйста, а то денег не будет.
Сон как рукой сняло.
– Не может быть....
– Ты что-то сказал? – Маргарита Раисовна спросила, не столько ради ответа, сколько пытаясь сквозь дверь просканировать настроение сына.
– Я спрашивал, ты не ошиблась? Разве сегодня не суббота?
– К твоему сожалению, нет. Если не веришь, посмотри в свой любимый смартфон.
То, что он попал в несуществующий парадокс Костя понял сразу, как только увидел зловредные цифры, с чёрствым равнодушием ко всему человеческому, констатирующие, что он не рехнулся, а просто «попал на Сурка». Он снова был в пятнице, третьего октября и солнце светило в окно издевательски ярко. Всё повторилось. Сказавшись больным, Костя остался дома.
В четвёртом классе он, случайно, нашёл отцовские сигареты, принёс их в школу и там, на спор, выкурил все. Быть может, только одну, он не помнил, так как быстро потерял сознание. Его откачали. После несчастного во всех отношениях случая, ни он, ни его едва не прибитый дома отец, больше никогда не курили.
Он держал сигареты в тайне, как бедосирая баба пакетик с презервативом в своей косметичке, на всякий случай.
Сейчас, как раз был «тот случай». Неумело дымя в потолок, слегка прибалдевший Гугл пытался понять причину «съехавшего» календаря и суровая правда, уставив руки в бока, нависла над ним как подвыпивший прапор над тощим салагой.
«Трус! Ты оставил Игру! Вернись и продолжи мучиться, подлец!» - кричала правда, с каждой новой секундой распаляясь всё больше.
Вчера он бросил адский пасьянс и тварь отомстила ему временным парадоксом, его новой тюрьмой с единственным выходом - снова вернуться в Ад.
Понимая всю безвыходность своей ситуации, Костя взгрустнул. Согласившись на сделку, он сам влез в оглобли, позволив Игре хлестать его с облучка как, мать его, старую клячу «везущую хворосту воз,»[6] – память, как это часто случалось с ним, закончила мысль за него. «Воз - навоз, - Гугл тряхнул головой, отгоняя глупую ерунду. – Причём здесь навоз?»
«Это от того, что ты по уши в дерьме,» - фыркнула бессердечная правда.
Чтобы отвлечься от горестных мыслей, он решил «приобщиться к высокому», тем паче, что новый альбом группы «Оргия Праведников» в белоснежной обложке, давно уже ждал его настроения. Альбом назывался «Белое на Белом» в честь Мастера из Пензы, чьи работы стали причиной рождения одноимённой песни.
Он знал эту песню. «Художник Массов пишет Свет,» - именно с этих слов, услышанных в доме у друга очень давно, началось его страстное увлечение «Оргией». Песня о вымышленном (так он думал) художнике зашла в его душу как входит молитва: мгновенно и навсегда.
…Тому назад пятнадцать лет
Я плакал предрассветной ранью
И всё твердил как оправданье:
«Художник Массов – пишет Свет».[7]
Когда же Костя узнал, что художник более чем реален и песня не выдумка, он, рассердился. «Этого не может быть. Калугин просто творчески переработал увиденное, создав из провинциального художника образ сверх гения,» - объяснил он себе неприятное открытие.
Сейчас, слушая терпкий, чарующий голос Сергея, повествующий об увиденном чуде, Костя вздыхал, сожалея о том, что не сделал: не познакомился с Мастером и его удивительными акварелями. «А ведь мог,» – добила его злодейка. «Мог,» - согласился мужчина. – «Не поверил, дурак».
Не так давно художника вместе с женой пригласили в Италию продолжить творческий путь, и он покинул Россию. «Навсегда,» – подумал тогда ошарашенный Костя.
Творчество Массова как взрыв сверхновой осияло Европу новым, духовным смыслом. «Это не живопись, как принято считать живопись. Это – путь к Богу!» – цитировали искусствоведы Романа Цурцумия. Кто-то припомнил слова Олега Целкова, сказанные им после просмотра работ художника в далёких семидесятых: «Ты создал то, что никто не создал, всё, что оставлено искусством на земле». И Россия заголосила.
Непатриотичный поступок гения не обсуждал только ленивый. То, что все эти годы он был не нужен своей стране продажная пресса стыдливо умалчивала, представляя супругов в невыгодном свете. На истеричное: «Почему проворонили?» - министра культуры, похожий на хряка председатель Пензенского союза художников, глупо оправдывался, мол, мы его и туда и сюда приглашали, катался как сыр в масле, и чего ему не жилось в России он, Баранов, не знает.
«Скольких Массовых должно потерять государство, чтобы гений в России мог чувствовать себя человеком востребованным? – думал Костя, дымя в потолок. - И возможно ли, чтобы гений в России рос и развивался как семя, брошенное в благодатную почву?» Перед мысленным взором тут же возник богомол, пожирающий Пушкина.
«Не поверил..., не поверил…, – Костя пустил струю зловонного дыма. - Не поверил ли?»
Мысль о том, что его раздражение к художнику было вызвано не столько скепсисом, сколько завистью к тому, что «он-то смог, а я нет» зашла к нему тихо, уселась на койку и вперила в Костю недобрые очи.
Да, Массов смог, несмотря на бойкот, тотальную нищету, на травлю «собратьев». Он не предал таланта. «А я?» – Гугл закашлялся.
Он мог, но не стал. Недохудожник, слабак, отравленный ядом необходимости. «Будь как все! – твердили ему с рожденья. – Нужно думать о будущем. Мы с папой не вечны...»
- Трус..., – рот Кости скривился в горькой усмешке.
Вот и сейчас, он снова бежал; потерянный сын без отечества, где дом – данный Богом талант.
«Гендальф, Гендальф, где же ты бродишь?» – Костя примял окурок и швырнул его на пол.
Он принял решение. Никто к нему не придёт, никто за него не решит и не сделает; он сам должен пройти этот путь каким бы ужасным он ни был. Вечная пятница с бесконечным «Кока вставай завтрак готов»? Да проще броситься в пекло! Костя нащупал очки и вместе с Сергеем Калугиным, певшем ему о Боге, ринулся в тёмную неизвестность.
Он был один в мрачном пространстве смерти, среди страха и немоты остывшего пепелища; во гробе, в темнице - день или век, или вечность. Он был предан забвению и теперь пробудился для жизни.
Там, наверху, было синее небо и солнце - человеческий мир, в котором он призван был жить. Нужно только пробить этот чёрный, душный асфальт под которым он был похоронен. Тяжесть зла, сковавшего землю, давила на хрупкие плечи. Последний жёлудь в земле Лукоморья, - он жаждал свободы. «Как же пробиться сквозь мрак? - думал нежный росток, осязая стены темницы в поисках выхода. – Я слишком хрупок и слаб. Я один в пустоте и некому мне помочь».
«Ты не один,» – услышал он голос внутри.
«Кто здесь?»
«Я – вера и я тебе помогу».
«Как вера может пробить асфальт? – удивился малыш. – У тебя и рук-то нет!»
Он не увидел, почувствовал, как сила, с ним говорившая, улыбнулась в ответ.
«Даже если у тебя будет моя частица и с горчичное зерно, – шепнула она, - ты сдвинешь не только асфальт, но и горы будут послушны тебе».
«И что же мне делать?»
«Поверить».
«Во что?»
«В своё предназначение».
От этих слов огонь пробежал по венам дубка.
«А разве у меня есть предназначение? Я всего лишь росток...»
«Который изменит ход будущего. Загляни в своё сердце, малыш. Вспомни начало».
«О каком начале она говорит?» – недоумевал росток.
Он всегда жил во тьме. Всё, что он помнил: это холод, запах земли, да ругань червей из-за жрадла. Или нет? Память вела его вверх, к солнцу и свету, к шуму листвы и пению птиц в кронах огромных дубов в Лукоморье. Как давно это было.
- Я вспомнил! – воскликнул дубок. – Там, в Лукоморье..., – от открывшейся правды он задохнулся.
Вот это да! Он жил в Лукоморье! Он был Патриархом! И тут же страшная мысль пронзила его: «Я умер, и теперь я в аду».
«Ты не умер, – успокоила его вера. – Ты спал, и ты пробудился от сна. Так было предрешено».
«Кем?»
«Тобой. Ты сам так решил. Ты умер, но прежде, оставил себя в этом жёлуде. Как феникс, сгорев, ты возродился для праведных дел. Чувствуешь, как по венам твоим разливается жизнь? Время пришло. Ты – Патриарх! Ты вернулся чтобы дать народам надежду! Лукоморье в беде! Злые силы сковали священную землю! Ты возродишь Обитель Дубов!» – голос уже не шептал, но молвил раскатистым громом и двери темницы рухнули, не выдержав силы веры, и свет, ослепительный, тёплый, коснулся дубка.
Костя, щурясь и радуясь жизни, расправил затёкшие члены.
«Я свободен».
Он огляделся. Прозрачный туман окутывал землю. Он был мал, слишком мал, чтобы видеть, как мир, над тонкой полоской тумана, являл себя во всей своей красоте восходящему солнцу. Он не видел, но слышал: рядом с ним сновало стадо «слонов?». Костя слышал их топот.
Чья-то огромная босая ступня, покрытая рыжей шерстью, шлёпнувшись возле него, едва не раздавила поражённого своею малостью Гугла; кто-то очень большой, обдав его вонью, прошёлся рядом от дрожащего в страхе разума.
«Великаны?!»
Гугл понял, что нужно бежать, как можно быстрее и дальше от места, но…, как он не рыпался, не пытался, не смог сдвинуться с места. Костя поднёс к глазам свои «руки» и вскрикнул от ужаса:
«Я – дерево!»
Как же здорово было тянуть руки-листья к высокому небу, нежиться в тёплых лучах восходящего солнца, слышать жизнь, суетливо снующую мимо него. Росток потянулся, прикрыл голубые глаза и, вынырнув из тумана, подставил солнцу лицо; похожий на юного эльфа (как если бы кто-то вырезал его из тростинки), юный дубок был поистине счастлив.
Раннее утро скользило над городом омывая теплом остывший за ночь асфальт и бетонные плиты домов. Москва просыпалась.
Зевая и хмурясь на солнце хоббиты шли на работу. Вечно спешащие, равнодушно слепые, не замечая вокруг ничего, они обходили его как чей-то плевок, морща угрюмые лбы в недовольстве и злобе.
- Доброе утро! – приветствовал прохожих юный дубок. Он немного подрос и стал заметен для хоббитов.
Но маленькие люди пугались его доброты, как будто добро было чем-то опасным, объявленным вне закона и наказуемым. Они проходили молча, сутулясь под тяжестью зла, и ни «доброе утро» дубка, ни само, без сомнения, доброе утро, не радовали их.
– Я возродился! – не унимался дубок, слишком счастливый, чтобы заметить, что в новой Москве он - ненужная жизнь. – Скоро я вырасту и стану могучим деревом. Небесные птицы обретут в моей кроне надёжный приют. Я укрою людей от дождя, буду красивым и разным. Ветер, играя с моими листьями станет петь вам о мире....
- Ну, чего раскричался?!
От грубого окрика дуб вздрогнул. Уродливый дворник Василий, в грубом комбинезоне на голое тело и кирзовых сапогах, стоял перед ним, слишком пьяный и злой для добра. Морща маленький лоб и скалясь кривыми зубами, он тщетно пытался понять, что за странный предмет возник у него не пути. «Предмет» казался до боли знакомым нетрезвому орку, но вспомнить название Вася не мог и это его бесило.
– Ты кто такой?! – не дожидаясь ответа на первый вопрос рявкнул рассерженный орк.
– Я - Костя....
«Почему я назвался человеческим именем?» - дубок решил, что с этой загадкой он справится позже.
– Э-э-э..., я – дуб из рода деревьев, семейства Буковых. Я вернулся.
- Чего?
- Я вернулся домой. С добрым вас утром.
Вася наморщил лоб и зло прорычал:
– Не положено!
Дуб растерялся.
– Что не положено?
– Не положено и всё, – орк явно был горд своей властью - хотя бы над деревом. – На моей территории всё не положено.
– Как это всё? – удивился дубок. - И даже дышать?
Орк пошатнулся и, если бы не метла, о которую он опирался, упал бы на грязный асфальт. Красные его зенки бестолково смотрели на юный дубок. В слишком маленькой, по отношению к туловищу, голове Васи вершилась история. Мысли его (явно с хорошего бодуна), ведомые алчным желанием хозяина нагреться на дереве, наскакивали друг на друга, падали и с трудом подымались обратно. Орк о чём-то мычал, пытаясь понять, сможет ли дуб ему заплатить.
– Дышать...? – шмыгая коротким носом, переспросил дворник и быстро назначил цену: – Пол-литра «Столичной» и дыши сколько влезет.
От такого нахальства дуб рассердился. Если каждый подвыпивший орк будет устанавливать правила кому и как жить «на его территории», что же станется с Лукоморьем?
– Нет у меня пол-литра, а если бы и была, право свободно жить и дышать даровано Богом. Вы, Василий, Бог?
От простого вопроса орка заклинило. Бог? Не знал Вася Бога. Хозяина – знал, начальника – знал, о Боге даже не слышал. Он решил, что дерево над ним насмехается. Василий набычился и поднял метлу. Злая усмешка исказила и без того безобразную морду орка.
– А вот как я сломаю тебя?
Дуб возмутился.
– За что? По какому праву?
– А вот по такому, – Вася вдруг вспомнил, где он видел «наглую рожу». Он бросил метлу и огромной ручищей ткнул в стену дома. На большом, пожелтевшем от времени плакате в середину листа, был нарисован дуб и надпись под ним: «Дерево – враг государства, – и ниже: – Каждое найденное в городе дерево подлежит немедленному уничтожению».
– Читай, коли умеешь.
Читать дуб умел; память жёлудя сохранила прежние навыки. Удивление, нет, крайняя форма изумления заставила листья съёжиться.
- Деревья людям враги? Как такое возможно? Кто тот безумец, объявивший нас вне закона? – обратился он к орку.
– Саруман вас ненавидит, - процедил Вася сквозь зубы. – Я тоже. От вас одна грязь. Мне батя рассказывал....
– Вы говорите о листьях? Но это не мусор! Так устроено Богом....
– Твою налево! – взорвался дворник ругательством. - Так пускай твой Бог и метёт! Я здесь при чём?!
Спорить было бессмысленно. Красоты опадающих листьев Вася не видел; тем более, пользы. День за днём, он мёл человеческий мусор, проклиная убогую жизнь и, понятное дело, дополнительный труд в виде уборки и последующего сжигания листьев «врага государства» был ему ни к чему.
«Этот орк настроен решительно,» - подумал дубок.
– Вы сказали, Саруман не любит деревья? Почему? – он решил, что нужно как можно скорее увести разговор из опасного русла московского мусора в сточные воды сплетен и пересудов.
– А за что вас любить? Мусор....
– Я понял, а кроме мусора.
– Не знаю. Батя рассказывал, когда построили башню....
– Какую?
– Вон ту, – Вася махнул в сторону запада.
Взгляд молодого дубка (за время препирательств с орком, подросшего ещё на несколько сантиметров) проследовал вслед за рукой уборщика. На месте Кремля высилась чёрная башня (метров сто, не меньше) на вершине которой, огнём горела огромная надпись "Saruman Corporated".
Странное ощущение, что он знает кто в башне хозяин, накрыло дубок. Чужая память входила в него картинками прошлого; не его, дуба из Лукоморья, а человека из снов по имени Костя. Дуб призадумался. Если он снова во сне, как тогда понимать всё, что с ним приключилось? Предназначение, вера. «Что я знаю о вере? Только то, что сила её помогла мне пробиться сквозь тьму. Я вспомнил откуда я родом. Но как же тогда память о человеке? Или я сплю и мне снится кошмар? Загадка...»
Если всё это сон, думал дубок, он должен проснуться. Но как? А если это не сон, а три параллели сошлись в точке мрака чтобы биться со злом?
– Так это или нет, я должен исполнить то, что мне предначертано; во сне ли, в реальности я должен быть тем, кто я есть – Хранителем Жизни, – шептал дубок, глядя на башню.
- Что ты там шепчешь? – не выдержал орк.
Раздражаясь всё больше, он буравил красными глазками гордое дерево. Непонятно откуда взявшееся на подвластном ему Яузском бульваре и совершенно ненужное в его, Васином мире, дерево, как ему казалось, явно пренебрегало им, всем своим видом выказывая презрение к высшему существу.
Дуб Васю не слышал. Он думал о зле, накрывшем Москву, а значит и всё Лукоморье. Что стало с братьями? Неужели их постигла злая участь быть спиленными только за то, что какой-то Саруман ненавидит деревья?
– Почему Саруман не любит деревья?
Дворник зло ухмыльнулся.
– А за что вас любить? Батя мне говорил, что вы – упрямые деревяшки, из-за которых нам, честным гражданам, жить стало хуже.
– Это почему? – удивился дуб.
– Ну, э-э-э, я точно не знаю, но батя говорил, что, дескать, вы были единственными, кто не согласился принять власть Всемирного Ока, – дворник, набрав полные лёгкие воздуха, сипло выдохнул и хмуро добавил, – безглазые черти.
- Безглазые? Но у меня есть глаза. Я прекрасно вас вижу, дворник Василий.
- Тупое дерево, - огрызнулся орк. – Безглазые – это те, кто не принял клейма Всемирного Ока.
- Какого клейма?
- А вот какого, - дворник, выставив правую руку с выжженным Оком на мощном запястье, ехидно спросил: – У тебя ведь нет этой метки?
- Нет.
- Значит ты - безглазый, враг государства и мой личный враг. Понял, дерево?
– Я понял всё, дворник Василий. Деревья вырубили только в Москве или по всему Лукоморью?
Орк растерялся. Он громко высморкался в ладонь, мотнул головой и хрипло ответил:
– Не знаю никакого Лукоморья. Есть только Москва....
– Москва – столица Лукоморья, - была, есть и очень надеюсь, что будет, – поправил его молодой Патриарх.
Он был уже ростом с хоббита и смотрел на орка без страха.
– Тупое дерево! – дворник заржал, смеясь над глупостью собеседника. – Москва – столица Москвы! Нет никакого Лукоморья и никогда не было! Есть только Москва!
Настала очередь дуба прийти в замешательство.
– И давно Москва столица Москвы? – спросил он счастливого Васю.
– Да сколько себя помню.
«Вот так дела, – мысли дуба горели огнём. – Москва – столица Москвы, Саруман в ней хозяин, а я – враг государства…. Но так не должно быть!»
– А как же народ? Я видел хоббитов....
– Народ? – орк зло ухмыльнулся. – Народ, как всегда, безмолвствует. Эти проклятые коротышки только и умеют, что ныть. Ах, их лишили нор и загнали в высотки, ах, вода из-под крана воняет хлоркой и липнет к рукам, – ёрничал дворник. – Радовались бы, неблагодарные твари. Живут в коллективе, вся их никчёмная жизнь под контролем Всемирного Ока и опять же мусора меньше. Природу им подавай. Бетон – тоже природа. Хозяин о них заботится, а им всё мало. Хотите свободы? Езжайте на Марс! А нам, честным гражданам, и здесь хорошо. А тебе – не положено!
Вася вынул из кармана свисток и громко свистнул, призывая стражников.
– Щас тролли придут, – рот Васи сложился в злую улыбку. – Срубят тебя и дело с концом.
Разум Кости метался в быстро растущем стволе Патриарха:
«Это сон…. Нет…. Я в Игре. Чёрт…. Я привязан к этому дубу. Мой разум каким-то образом переместился в говорящее дерево, которое верит, что оно Патриарх. Спокойствие, только спокойствие…. Я уже был мышью и пауком…. Да, но, когда я был мышью, я был только мышью. Я даже не подозревал, что я человек. А когда я был пауком, паук меня не тревожил. Я был единственным хозяином тела и мог действовать. Здесь же я заперт в стволе с каким-то психом! И я ничего не могу! Только думать…. Нужно каким-то образом достучаться до дуба, иначе мы оба погибнем. Патриарх! Ты меня слышишь…? Эй…! Тупое дерево…! Хватит молчать! Пора действовать!»
«Я слышу голос в своей голове, - удивлялся дубок. – Этот голос велит мне действовать. Это не вера - у силы голос всегда спокоен, а этот кричит. Значит, голос принадлежит человеку, быть может, людям, - он задумался. - Народ не безмолвствует, - решил для себя Патриарх. – Он требует от меня поступка. Так тому и быть!»
Глаза, цвета неба, вонзились в глумливого орка.
- Я – Патриарх, хранитель веры, – сказал он Васе и грозно добавил: – Долой Сарумана!
На глазах потрясённого дворника, полутораметровый дубок начал быстро расти и вот уже ветви его почти касались низкого неба столицы, и орк, рядом с ним, казался грязным плевком. Налетевшие галки, ором восторженных глоток, созывали окрестных товарок на пир:
– Пришёл Патриарх! Он нас накормит! – вопили они. – Все сюда! Летите сюда! Еда! Еда!
На шум собралась толпа. Хоббиты, гномы – все ждали чуда. Иго Сарумана, послушного Оку, давно превратило хоббитов в послушных и безразличных к природе и жизни рабов, и прозвучавший набатом зов Патриарха, неожиданно, наполнил их смыслом. Послышались робкие возгласы:
– Мы не рабы. Долой Сарумана.
Дворник напрягся.
– Э-э-э, вы того..., – в голосе орка слышался страх. - А ну я сейчас вас метлой!
Он медленно пятился вон из толпы, думая про себя: «Эх я дурак, нужно было не лясы точить, а с корнем вырвать поганца пока он не вырос. Говорил же мне батя: «От растений одно беспокойство. Увидел цветок – растопчи! Деревяшки в огонь и дело с концом!» – а я развёл здесь бадягу, дура-а-ак, во дурак».
Внезапно земля содрогнулась, и испуганный Вася с облегченьем выдохнул: «Тролли идут. Они разберутся». Он приосанился и стал как-то выше и шире.
- А ну, мелюзга, расходись кому жизнь дорога! – рявкнул он на хоббитов.
Взвод бездумных головорезов с топорами и пилами на перевес, стадом взбесившихся носорогов, нёсся по Яузскому бульвару. Впереди бежал старшина: огромный, мускулистый тролль в чёрной форме московских стражников и бронежилете. На толстой цепи, надетой на шею, металась чёрная, металлическая бляха с двумя серебряными «С» посередине – Слава Саруману. При виде троллей хоббиты отбежали на безопасное расстояние, оставив Патриарха на милость судьбы.
– Так-то будет лучше, – хмыкнул довольный орк.
Всё возвращалось на круги своя и дворник почти успокоился.
– Приветствую вас, Василий Шайтанович, – просипел старшина, задыхаясь от бешеной гонки. – Звали?
Вася кивнул.
- Надеюсь, что-то серьёзное? Три квартала галопом….
Тролль снял пилотку и обтёр ею взмокшие морду в крупных бородавках и короткую, волосатую шею. Крохотные его глазки, чёрные и злые от постоянного недосыпа, смотрели на Васю с нехорошим прищуром. Тролль потягивал воздух, пытаясь по запаху прочувствовать ситуацию и нос его, похожий на баклажан, дрожал от волнения.
– Вот, – дворник ткнул безобразной ручищей в сторону Патриарха. – Не положено.
Тролль улыбнулся, обнажив огромные, жёлтые зубы. Он перевёл свои зенки с орка на восемнадцатиметровое дерево и угрожающе процедил:
– Это вы правильно сказали, Василий Шайтанович. Деревьям в нашей стране быть не положено. Тем более, таким огромным.
– Вот и я о том же, Бабай Тыкдыкович, – дворнику нравилось, что его отношения с пятиметровыми троллями, строго контролировались самим Саруманом. Ни тролль, ни трёхметровый гоблин, без особого на то разрешения, не мог обидеть его, двухметрового орка. – Вишь, свободу им подавай. Пусть скажут спасибо, что ходят не в кандалах.
– Ты это о ком, Василий Шайтанович?
– Да о мелюзге этой. Понабежали тут и ну орать: «Долой...,» – испугавшись, что брякнул лишнего, Вася запнулся и затем, плюнув под ноги, добавил: – Выблевки чёртовы.
Тролль нахмурился.
– Значит, долой? А кто зачинщик?
– Да вот, это самое дерево. Патриархом зовётся. Выросло тут на мою голову....
Тролль, отправив пилотку на место, подтянул штаны и принялся оглядывать дуб, о чём-то сердито соображая. Он щупал, постукивал по стволу рукой, что-то мерил и примеривал. Наконец, он развернулся к притихшему взводу и грозно скомандовал:
– Ну-ка взвод! Стройся! Топоры, пилы привести в боевую готовность!
Костя был в панике.
«Это полный пипец, – мысли бились о дерево словно о стенки дубового гроба. - Я застрял в этом чёртовом дубе, и не знаю, что теперь делать. Моя жизнь закончится вместе с говорящим деревом среди орков и троллей».
«Не бойся Костя из снов, ты не умрёшь».
Костя опешил.
«Кто здесь?» - спросил он испуганно.
«Я, Патриарх, - ответил ему голос. – Ты в моём теле, я – в твоей голове. Мы связаны. Я это понял».
«И ты меня слышишь?»
«Слышу».
Костя вздохнул; ну хоть что-то хорошее.
«Откуда ты знаешь, что я…, что мы не погибнем?»
«Просто поверь, как поверил я».
Бесстрашие, сквозившее в голосе Патриарха, завораживало. Костя почувствовал, как на место душному страху сходит почти покой.
«Паника здесь не поможет, – сказал он себе. - Это только Игра. Здесь, главное помнить – в Игре умереть невозможно. Скажи, Патриарх, я прав?»
«Прав,» – услышал он тихий шёпот ветвей.
Тем временем, тролли, окружив Патриарха, приготовились к казни.
- Смерть Патриарху! – орали они, размахивая топорами и пилами. - Слава Саруману!
И тут произошло чудо. Дуб начал медленно раскачиваться, силою мощных корней круша и ломая асфальт.
- Грязные палачи! – крикнул он троллям, сантиметр за сантиметром вытягивая из-под асфальта свои длинные корни. – Убийцы деревьев! Я не позволю вам глумиться над Божьей природой!
Выдернув, наконец ноги-корни из мёртвой земли, дуб отправился к башне. Тролли взвыли от ужаса.
– Вали его! – скомандовал Бабай Тыгдыкович.
Взвод обозлённых монстров, словно стая голодных гиен, бросился вслед Патриарху; но ни раны от топоров, ни пилы, ни путы, ни цепи не сбавили шаг могучего дерева. Дуб поднялся на бой; всё его Патриаршее естество пылало ненавистью к Саруману – убийце его братьев.
Костя был частью дерева и видел Москву как видел её Патриарх: ад из стекла и бетона с мёртвой речушкой, напоминающей ползущую между башен огромную, чёрную мамбу. Грязное тело города, опутанное колючей проволокой, без любви, надежды и веры лежало пред ним, и ему стало больно.
«И это Москва?» - удивлялся Костя, разглядывая бетонные башни, стоящие вплотную друг другу, так, что ни солнце, ни ветер не могли пробиться сквозь них.
«Москва Сарумана, - со вздохом ответил Патриарх, - какой она стала после гибели Лукоморья. Ты ведь лучше меня знаешь кто такой Саруман,» - он не спрашивал, он утверждал.
«Но Саруман – это пугало из книжки!» - воскликнул Гугл.
«Только не здесь. В моём мире он более, чем реален».
«Прости, Патриарх, но Лукоморье тоже выдумка. Я даже знаю кого,» - не унимался Костя.
«Для тебя – выдумка, для меня – реальность,» - парировал дуб. – «Откуда ты знаешь, что Пушкин здесь не был?»
Костя был поражён.
«Ты знаешь нашего Пушкина?»
«Я знаю многое, Костя из снов…»
«Почему ты называешь меня «Костя из снов»? Я более, чем реален».
«Потому, что я видел тебя во сне, - Патриарх улыбнулся. – Для меня, ты всегда будешь человеком из сна».
Костя хмыкнул – браво Игре! Он подумал, что глупо спрашивать дерево, как полурослики из мира Толкина перекочевали в русское Лукоморье. Вместо этого, он решил узнать о самом Лукоморье. Его уже отправляли в этот сказочный мир и Косте было интересно узнать, почему.
«И каким же оно было, твоё Лукоморье?»
«О, это был сказочный мир, - боль и печаль по ушедшему сквозила в голосе Патриарха. – Деревьев было, что хоббитов и гномов, и даже больше. Небольшие уютные домики утопали в зелени и в цветах. Миллиарды пчёл, собирая нектар, опыляли миллиарды цветов и воздух пах мёдом. Птицы славили солнце. Был покой и порядок. Славный царь Гвидон правил мудро и честно. Конечно, злодеев хватало: Кощей, Черномор, старуха Яга, но…, они были частью этого мира и лес берегли. Всё дышало гармонией и миром».
«Что же здесь произошло?»
«Я не знаю. Я умер в сказке, а проснулся в аду. Могу только предположить, что, когда я ушёл, явилось зло. С помощью чёрной магии и верных своих басурманов: орков, троллей и гоблинов Саруман захватил Лукоморье и подчинил его Всемирному Оку…»
«Печально…»
«Не нужно печалиться, Костя из снов, нужно действовать. Я вернулся…»
- …и я смету эту нечисть! – крикнул Патриарх во всё своё деревянное горло.
Костя вздохнул; они как раз подходили к логову Сарумана, и он увидел, как темно это место.
Чёрная башня, стоявшая на месте Кремля, пугала своей безнаказанностью. Вседозволенность власти, чужеродной и злой, сочилась сквозь поры гранита, наполняя воздух Москвы отравленным смрадом. Башня встретила их в презрении сильного, как человек таракана, с единственным желанием избавиться от наглого насекомого.
«А где же Кремль?» - недоумевал Костя, глядя на вроде бы знакомое, но такое незнакомое место.
«Кремль? - удивился Патриарха. – Не слышал о таком. Здесь был дворец. Окружённый златоглавыми церквями, теремами и садами, он сверкал своей белизной и дышал благолепием».
«Ясно».
Мужчина решил, что самое правильное в его положении, ничему не удивляться, а только смотреть и наблюдать, понимая себя как невольного участника событий не им придуманных.
Дойдя до намеченной цели, дуб, разбив корнями асфальт, врос в чёрную почву аккурат перед входом с твёрдым намерением вынудить захватчика выйти на праведный бой.
«Благородство здесь не поможет, – тут же вздохнул всезнающий Гугл. – Саруман не такой дурак, чтобы снова попасться на ту же удочку».
«Он не сможет мне не ответить,» – гневно сказал Патриарх; вздохнув по глубже, он крикнул в сторону башни:
– Саруман! Я, Патриарх, Хранитель земли Лукоморья, вызываю тебя на праведный бой! Выйди и сразись со мной, если ты не трус!
Ответом ему был хохот троллей, толпой окруживших дерево. Василий Шайтанович хохотал громче всех, в тайне надеясь, что смех в пользу власти, возвысит его над собратьями. Несколько хоббитов, примкнувших к походу, стояло поодаль. Безмолвно с надеждой взирали они на Патриарха, давя возмущение властью суровым сопением.
Костя разглядывал башню, сравнивая её с другой, виденной им в фильме «Властелин Колец». Башни были похожи: обе чёрные, обе высокие, обе весьма и весьма агрессивные, без окон и каких-либо зримых дверей, с единственным отличием: башня из Лукоморья была помечена надписью «Saruman Corporated».
«Не-е-е, этот не выйдет, – невесело хмыкнул Гугл. - Хоть сто лет столбом здесь простой».
– Саруман, выходи!
Башня молчала.
- Я буду стоять хоть сто лет, пока ты, грязный разбойник не выйдешь! – Патриарх тряхнул «головой» в знак решимости простоять перед невидимым входом сколько придётся.
Напряжение стало почти осязаемым; воздух стал липким, будто кто-то невидимый и большой потел возле башни. В полдень, в монолите гранита распахнулось окно; в чёрном проёме возникла премерзкая рожа и крикнула в тишину:
– Кто здесь звал Сарумана?!
Рожа в окне и голос ей принадлежащий, показались Косте знакомыми. Запахло театром.
«Ну конечно! Мишаня! - воскликнул он и тут же задался вопросом. – Что этот гад здесь делает и как, скажите на милость, он оказался в башне?»
– Ты кто? – спросил Патриарх наглую морду.
– Я - Саруман.
«Врёт, гадина!» – Костя аж задохнулся.
- Ты лжёшь, незнакомое мне существо!
Мишаня крякнул и склонил голову на бок.
– Ну ладно, – сознался упырь. - Я не Саруман, но я его замещаю.
– Как твоё имя?
– Зови меня Жан Габен.
«Вот ведь скотина! – возмущение Гугла достигло предела. – Какое имя изгадил! Эй, Патриарх, врежь ему как следует от меня!»
– Зови своего хозяина! – приказал Патриарх, не обращая внимание на задетые чувства Кости.
Мишаня хихикнул.
- Господин Саруман в отъезде и будет не скоро, - проговорил он с усмешкой.
Дуб на мгновенье задумался.
– Я вижу ты лжёшь мне, но я подожду.
Рожа кивнула и скрылась в окне. Костя напрягся. Ощущение близкой беды накрыло его с головой.
«Послушай меня, Патриарх, - обратился он к дереву, – никто не выйдет. Этот чёртов колдун тянет время, и только. Нужно напасть на башню сейчас. Потом будет поздно».
«Я буду ждать».
«Чего?!»
Спокойствие дерева Костю бесило. «Неужели он не понимает, что его игра «по-честному» равносильна самоубийству? Благородный глупец! С такими как Саруман нужно играть по их правилам…»
Патриарх ему не ответил. Казалось, дерево просто уснуло, подставив красивые ветви горячему солнцу.
Время тянулось медленно. Тролли с дворником Васей, в ожидании воли Хозяина, резались в карты, хоббиты тоже уселись в сторонке в кружок и тихо о чём-то шептались.
Костя пребывал в растерянности. Мысли его совсем потерялись в огромной и душной толпе персонажей. Пушкин, Толкин, хоббиты, гоблины, червь, Саруман: всё смешалось в голове у бедного Гугла. «А есть ли вообще Саруман? - думал Костя, глядя глазами дерева на мёртвую башню. – По книге, Саруман давно умер. А этот Мишаня? Как он попал в этот мир? Сбежал от Мойдодыра, прогрыз в перегородке дыру и прикинулся Саруманом? Чушь! Чтобы превратить Лукоморье в выжженный концлагерь, для этого нужно время..., а прошло-то…, - он вспомнил своё дежавю и ему стало дурно. - Если Игра так запросто расправляется со временем, где гарантии, что я вернусь в своё время и место? Что я вообще вернусь… Вдруг что-нибудь заколодит и я навечно останусь в Игре?» Если бы у Кости была бы возможность схватиться за голову, он тотчас бы это сделал. Вместо этого он решительно «взял себя в руки». «Ну, хватит! - приказал он себе. – Не хватало только, чтобы на одного чокнутого в дереве стало больше; здесь и без того тесно. Это Игра. Ты вернёшься домой в положенный срок и забудешь о Лукоморье как о страшном кошмаре».
«Забудешь ли?» - услышал он голос внутри.
Только Костя решил возмутиться наглым вторжением голоса, как услышал жуткий, всё нарастающий на площади рёв — это армия Сарумана или Мишани (сейчас это было не важно) подоспела на помощь Хозяину.
«Ну что, дождался, дубина? - фыркнул Костя, предвидя скорую гибель благородного дерева, заодно, и свою. – Думал, с тобой будет иначе? Думал врос здесь корнями и пошли они все? Да, кто ты есть против системы?»
«И один в поле воин,» - ответило мудрое дерево.
«Как же, ага. Я посмотрю, что ты запоёшь, когда они на твоём теле шашлык будут жарить,» – буркнул Гугл не желая признать правоту Патриарха.
«Пепел братьев стучит в моё сердце...[8] Я должен».
Патриарх расправил могучие ветви, вздохнул и, неожиданно для всех, окутался нежным сиянием весны; каждая ветвь, каждый листочек излучали любовь, будто Сам Бог вошёл в его тело. Дуб зацвёл, трепеща от блаженства.
- Я верую, – шептал Патриарх, упиваясь могуществом силы. – Я верую….
Весна, лето и осень промелькнули в мгновенье и вот уже ветви его опустились под тяжестью желудей. И тогда он воскликнул:
– Птицы небесные! Возьмите семя моё и бросьте его в свободную землю! Дубы, что вырастут там, пробудят деревья и травы! Лес возродится! С Божьей помощью мы избавим Лукоморье от зла! Иго Сарумана падёт! И да поможет нам Бог!
Откуда ни возьмись, налетели небесные птицы. Стало темно; шум был такой, что пробудился бы мёртвый.
- Да здравствует Патриарх! Смерть Саруману! Свобода Лукоморью! Свобода! Свобода! - кричали птицы и хоббиты.
Вороны, голуби, соколы, галки, синицы – все хотели помочь Патриарху.
Армия гоблинов, вместе троллями и дворником Васей принялись было ловить крылатых «изменников», да куда там. Вмиг все жёлуди были собраны и воля Патриарха, в клювах небесных посланников, разнеслась по сказочному Лукоморью.
«Ну ты даёшь...» – только и смог вымолвить Гугл.
Такого он и представить не мог. Патриарх жертвовал собой ради будущего своей страны.
- Смерть! Где твоё жало?! Ад! Где твоя победа?![9] – воскликнул праведник, спокойно глядя на чёрную башню.
Всё, что произошло после пронзительных слов Патриарха, Костя помнил отчасти. Патриарх сражался как лев. Он топтал и давил заморскую нечисть, освобождая Москву от захватчиков. Горящие стрелы, вопящие хоббиты, жуткий запах горящего дуба – всё слилось в один безумный кошмар. Сгорая внутри Патриарха, он думал о том, что умирать за других чрезвычайно глупо, но в глупом акте самопожертвования есть что-то такое, за что и умереть не страшно. Последнее, что Гугл услышал, был грязный смешок Мишани, брошенный им из окна как пощёчина всем «дуракам», отдавшим жизнь за свободу.
- Ненавижу героев…
Продолжение здесь:
Сноски:
1. «Тебе, моя Русь, не Богу, не зверю…» - Б. Чичибабин
2. «Всё живое особой метой…» - С. Есенин
3. «…звукам вечной гармонии, духу Господни, витавшему над вселенной до сотворения мира». – И. Гёте
4. Помилуй мя Боже, слёз моих ради! (нем.)
5. «Он был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся». – Евангелие от Луки (15:24)
6. Изменённая фраза из стихотворения Н. Некрасова «Крестьянские дети».
7. С. Калугин «Белое на Белом»
8. Изменённая фраза «Пепел Клааса стучит в моё сердце» из книги Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле».
9. «Смерть! Где твоё жало?! Ад! Где твоя победа?!» – Иоанн Златоуст.