10. Про войну
Вернувшись в очередной раз из рейса, я получил отпуск, и сразу направился на Украину, где в это время находились все родные. Не помню, по какой причине, может, билетов на самолет не было, но поехал я на поезде Ленинград-Львов, в обычном купейном вагоне. Эта поездка запомнилась мне на всю жизнь следующим эпизодом.
В нашем купе ехали две женщины, одна постарше, другая – может моего возраста. Судя по их акценту, они явно возвращались домой. Был еще один мужичок неопределенного возраста, с изможденной внешностью, который располагался на нижней полке, подо мной.
Поезд отправлялся из Ленинграда поздно, поэтому все сразу расположились на ночлег. На следующий день, когда все пообедали, прямо в купе, чем бог подал. Женщины завели между собой нескончаемый разговор, как водится, ни о чем и обо всем. Старшая занимала в разговоре явно главенствующую роль, именно от нее исходили новые темы для обсуждения. Мы же с мужичком сидели рядом на противоположной нижней полке и являлись невольными слушателями. В основном, у женщин шел разговор о жизни и о шмотках. На Западной Украине некоторые местные жители имели родственников за границей, и бывало, что получал оттуда посылки. Разумеется, факт родства с родственниками за границей не приветствовался режимом, но 37-й год давно ушел в прошлое и власти тихо мирились с этим фактом.
Когда старшая женщина, голосом Трындычихи из кинофильма «Свадьба в Малиновке», в очередной раз стала говорить о том, что: «вот там жизнь совсем отличная, гораздо лучше, чем у нас и там все есть», я вспомнил встреченных в Канаде эмигрантов, не выдержал и сказал в ее сторону
- Извините, но вы ошибаетесь, далеко не все так, как вы говорите, - и вышел из купе, не дожидаясь ответа.
Следом за мной в тамбур вагона направился сосед. Мы закурили и мужичок заговорил
- Наверно, вы правы, но вот со мной приключилась такая история, - и продолжил
- Перед войной я учился в летном училищ на механика. У нас, где учился сын Сталина, такой же курсант, как и остальные, тоже нужники чистил. После выпуска направили меня служить механиком на аэродром на Западной Украине. Помню, был воскресный день, много командиров отсутствовали на аэродроме, как вдруг налетели немецкие самолеты и стали бомбить наш аэродром. Почти все самолеты были у нас из фанеры, поэтому загорелись прямо на земле. Во время бомбежки началась несусветная паника, никто не знал, что делать и куда бежать. Через час, когда бомбежка закончилась, появились немцы, которые стали собирать метавшихся военных в колону, а потом повели ее на запад.
Начала и конца колоны видно не было. Мы шли, построенные по пять человек в каждом ряду, а по обеим сторонам колоны шли автоматчики, некоторые были с собаками. Когда нас вели по пыльной дороге через колосящееся ржаное поле, за которым был виден лес, мы, человек десять из соседних рядов, договорились и разом, по команде, рванули в рожь, в сторону леса. Немцы заорали «Хальт!», «Хальт!» и открыли стрельбу. Я несся к лесу, ничего не видя, с разрывающимся от страха сердцем. Впервые в жизни по мне стреляли и могли убить.
Немцы, вероятно, побоялись, что оставшаяся колона тоже разбежится, поэтому собак в погоню не пустили и ограничились только криками и стрельбой.
Когда я добежал до леса и немного отдышался, попробовал позвать тех, кто тоже спасся, но никого так и не услышал. Я еще углубился в лес и решил двигаться с большой осторожностью на восток. Несколько раз по пути попадались какие-то хутора и села, но везде были немцы, поэтому я обходил населенные пункты. Так скрываясь в лесу, я двигался на восток, откуда была слышна артиллерийская канонада и звуки автоматной стрельбы. Питаться пришлось только тем, что находил в лесу. Не помню, сколько прошло времени, но наконец, я догнал фронт, и мне удалось перебраться к своим. Меня сразу привели в СМЕРШ, где допросили, как перебежчика, и приняли решение – «Расстрелять!». Вывели меня из землянки, и повели исполнять приговор. По дороге я увидел знакомого мне по училищу командира. Я сразу закричал, обращаясь к нему, и когда он обратил на меня внимание и остановил конвой, я дал пояснение, каким образом оказался под конвоем. Командир узнал меня и подтвердил, что я именно тот за кого себя выдаю. Расстрел был отменен и я был направлен для дальнейшего прохождения воинской службы на кокой-то аэродром под Киевом.
Пару месяцев я служил на этом аэродроме, снова механиком. Сам я родом из Украины, все родственники к тому времени уже были на оккупированной территории, поэтому получаемое денежное довольствие, оставшееся после обязательных займов, складывал себе в чемоданчик, который находился у нас казарме.
Однажды ко мне на аэродроме в сопровождении нашего командира подошли два человека в одинаковом реглане, и когда убедились, что я именно тот, кого они ищут, попросили пройти в казарму и предъявить свои личные вещи. В казарме я достал свой чемоданчик, открыл его и обомлел. Поверх моего запасного личного белья, лежали немецкие прокламации и перевязанные ниткой немецкие марки.
Ясное дело, доверия к человеку, прибывшему из-за линии фронта, быть не может, хоть за него и ручался командир высокого ранга. Быстро прошло заседание «тройки», и вместо расстрела решено было меня сослать на урановые рудники куда-то под Ташкент.
На руднике я работал около года. Когда я превратился в настоящего «доходягу» и еле шевелил ногами, охранники решили не тратить на меня пулю, а потом возиться, чтоб закопать труп, поэтому просто выгнали за ворота лагеря, думая, что все равно скоро подохнет, а шакалы съедят труп.
Не помню, как я шел дальше, куда глаза глядят, полностью истощенный, без еды и воды, только вскоре вышел к какому-то поселку. Ничего не соображая, набрел на комендатуру и рассказал там: кто я и откуда. Война шла уже к завершению, и комендант решил оставить меня под арестом до окончательного принятия решения. В камере, куда меня пометили, я стал постепенно возвращаться к жизни, т.к. там кормили и давали воду.
Когда кончилась война, меня просто выгнали из кутузки, не дав никакого документа. А что они могли написать для незнакомого человека, неизвестно откуда взявшегося?!
Без документов я добрался до своих родных краев на Украине и устроился работать на шахту. Только туда можно было попасть без документов. На шахте я потихоньку выправил документы и через десять лет ударного труда, был даже премирован путевкой в санаторий. Правда, остатки здоровья оставил в шахте. Сейчас я уже на пенсии и в последнее время часто задумываюсь «А как бы все вышло, если бы тогда в рожь не побежал?».
Когда он закончил, мы с ним выкурили еще по одной сигарете и молча вернулись в купе. До самого Львова разговор на эту тему мы больше не возобновляли.
Думаю, что если написать повесть о судьбе этого человека и экранизировать ее, то получился бы неплохой фильм.
11. Мир тесен
Подтверждение этому тезису я нашел, сопоставив ряд произошедших у меня встреч.
В 1957 году в Москве проводился Международный Фестиваль молодежи и студенчества. Поезда с участниками Фестиваля, которые направлялись из Европы в Москву, проходили через Тернополь, где жила моя семья и я ходил в среднюю школу. Вместе с другими сверстниками, в свободное время, мы бегали на вокзал, где во время краткой остановки очередного поезда пытались выменять значки на какие-нибудь безделушки. Однажды я обменялся не только значками, а и адресами с пассажирами, которые ехали транзитом из Праги. Конечно, открытке с видами Праги и записанным на ней адресом я не придал никакого значения, и она валялась в общей коробке с остальными «трофеями». Через год мы получили письмо из Чехословакии, и началась вялая переписка с семьей Брунатовых (такая у них была фамилия). Я переписывался с их сыном, моим ровесником, а моя мать посыла поздравительные открытки, к международным праздниками.
Я уже поступил в мореходку, когда Брунатовы пригласили к себе в гости. Имея на руках приглашение, я оформил в Ленинграде заграничный паспорт и получил визу. Летом 1968 года мы с матерью и братом побывали в Праге, где жили в квартире у родственников Брунатовых. Познакомившись с достопримечательностями Праги и отведав местного пива, мы переехали в город Мост, где у Брунатовых была своя квартира в типовом пятиэтажном доме с двумя подъездами. Дом меня поразил своей западной продуманностью и удобством. На всю длину дома, вместо подвала, находился сплошной светлый гараж, который позволял всем жильцам на ночь оставлять свои машины в теплом гараже, а не бросать их на улице рядом с домом. Освещение в подъезде автоматически загоралось только на том этаже, где находился человек, пешком поднимаясь по лестнице, если решил не пользоваться лифтом. Я не стану говорить о чистоте на лестницах и о красивых картинах и цветах, развешенных на каждом этаже.
И в Праге и в Мосте чувствовалось какое-то напряжение в обществе. Запомнилось, как вечером, сидя на лавочке рядом с домом в Мосте, один пожилой человек, бывший шахтер, узнав, что я приехал из СССР, плевался в адрес партийного руководства. Два года назад было решено для шахты, где он работал, закупить новые проходческие комбайны. Никто специалистов слушать не стал т.к. партком решил закупить комбайны в Советском Союзе. Комбайны, конечно, пришли и до сих пор гниют не распакованными на территории шахты. Оказалось, что диаметр проходческих стволов в Чехии значительно меньше, чем в СССР.
Многие люди в Чехословакии свободно говорили по-русски, а я быстро научился простейшим словам и выражениям.
И вообще, чувствовалось, что народ устал от назойливой опеки со стороны СССР и ее идеологии.
Мы благополучно вернулись к себе домой, а через неделю в Чехословакию вошли
Советские войска. Началась «Пражская весна».
Через полгода, я возвращался из своего очередного отпуска из Украины в Ленинград. В ожидании посадки в поезд я болтался безо всякой цели по зданию вокзала. Проходя у камеры хранения, я услышал громкий разговор между пассажиром и мужиком, который выдавал багаж, стоящим у за огороженной решеткой камере.
Пассажир, выходя из себя, громко по-чешски, пытался втолковать кладовщику, что чемодан он забирать не собирается, а только хочет достать из него свитер, потому, что становится холодно. Кладовщик явно его не понимал и настойчиво выталкивал из амбразуры камеры хранения чемодан чеха.
Я понял, в чем дело, подошел к камере и объяснил кладовщику, что желает этот иностранец. Довольный парень достал из своего чемодана свитер, мы познакомились, и коротая время, уже на пару бродили по вокзалу. Оказалось, что парня зовут Яном, он учится в мореходном училище в Чехословакии, а сейчас направляется на плавательную практику на судно, стоящее в Мурманске и вынужден добираться туда через Москву.
На следующий год в Ленинграде была по своим делам группа чехословацких журналистов из Радио-Братиславы. Они сделали визит в наше мореходку, что вероятно, входило в их планы. Когда они сидели на приеме у заместителя начальника училища (Савченко Виктор Евлампиевич), помполит вспомнил, один из курсантов недавно был в Чехословакии, и велел позвать меня.
Когда я пришел и представился, гости поочередно назвали свои фамилии и стали задавать вопросы, касающиеся Чехословакии.
Я в превосходной форме отозвался об увиденном в стране и заявил, что мне очень нравится чешская литература. Разумеется, последовал вопрос: «Что я читал из чешских писателей?», на что я бодро произнес имена Ярослава Гашека и Юлиуса Фучика. Произнес так, как будто это только начало списка, и я готов еще продолжить ряд. Честно говоря, я читал только «Бравого солдата Швейка» Гашека, а фамилия Фучика помнилась из школьной программы. Вероятно, на моем лице гости увидели невероятное напряжение от попыток вспомнить что-нибудь еще, и плавно перешли на другую тему.
Как бы там ни было, журналисты уехали из училища и я про них забыл. На следующей неделе меня срочно вызвали к дежурному по училищу, где стоял городской телефон, со словами: «Тебя какой-то иностранец просит пригласить».
Пока бежал в помещение дежурки, в голове роилась тысяча вопросов, нашей роте предстояли визирование на паспорт моряка перед плавательной практикой, а тут – какой-то иностранец!!! Взяв трубку, я услышал радостный голос Яна, с которым познакомился во Львове. Он сказал, что находится в Ленинграде проездом, мой номер телефона узнал у знакомых чехов и предложил встретиться. В ответ я выразил свое удивление и назначил место встречи вечером на Невском проспекте.
До встречи оставалось мало времени, поэтому я срочно вернулся в жилые помещения роты и «настрелял» взаймы у однокашников сумму, требуемую для того, чтоб не ударить в грязь лицом, затем направился на рандеву.
На Невском проспекте я уже был знаком с Кавказским рестораном, где хорошо готовили цыпленка табака, и пригласил Яна туда. Когда мы сели за столик и заказали бутылку коньяка, цыпленка и какую-то зелень, Ян сообщил, что он уже окончил свое училище и направлен на судно штурманом. Пароход, на который он был направлен, стоит в каком-то советском порту, куда он добирался через Москву. В Москве, при пересадке он остановился в гостинице. Сидя в холе гостиницы, он услышал чешскую речь от группы людей, проходившей мимо. Ян подошел к своим землякам и познакомившись, рассказал, что он чешский моряк, едет по назначению на свое судно и у него есть знакомый русский моряк Александр Попов. В ходе общения выяснилось, что и журналисты тоже знакомы с курсантом Поповым, а недавно встречались с ним. Они и дали Яну номер телефона училища, где учился их общий знакомый.
Когда мы уже близились к финалу опорожнения бутылки, разговор Яна стал значительно громче, русские слова перемешивались с чешскими, и он стал активно жестикулировать руками. За нашим столиком какое-то время наблюдал официант , стоя в сторонке. Потом он не выдержал и подошел к нашему столику и сказал, обращаясь к Яну
Извините, я слышу, что вы из Чехословакии. У меня в Братиславе есть хорошие знакомые.
Продолжая разговор с Яном, они выяснили, что тот тоже знает эту семью и по очереди стали вспоминать, кем работает их общий знакомый, какая у него взрослая дочь, и какая у него есть «Волга», белого цвета.
Послушав их, я ни капли не усомнился, что они говорят об одном и том же человеке.
После ресторана я проводил Яна на Московский вокзал и, попрощавшись на перроне, вернулся в училище. Через месяц мы все были визированы и получили паспорта моряков. А еще через месяц были направлены на суда загранплавания для прохождения практики. Больше с Яном я не встречался.
В 1980 году я был направлен в Польшу на приемку нового судна. В состав нашей группы приемки входил боцман Женя Феоктистов, с которым мы были соседями по дому в Санкт-Петербурге.
Строили «Петра Машерова» на Гданьской судоверфи им. Ленина, где и родилась польская «Солидарность», которую возглавлял местный работяга, электрик Лех Валенса. Из-за известных событий, происходивших в Польше, приемка судна затянулась у нас почти на год.
У нас на судне работала группа специалистов из польской организации MORS, которая занималась установкой оборудования связи и радионавигации. Эти же специалисты должны были настроить аппаратуру и передать нам для дальнейшей эксплуатации. Группа состояла из четырех человек, но с одним из них – Ержи Янковским, у меня сложились наиболее дружественные отношения. Мы звали его Юрек, на русский манер, на что он охотно откликался. Хоть эта группа и работала по моему профилю, но с ней были знакомы и другие члены нашей группы приемки.
Через год мы приняли судно и стали работать на линии «Балт-Австралия», т.е. между Петербургом и портами Австралии. Каждый рейс занимал около шести месяцев. Поэтому сделав 2 «витка», каждому полагался ежегодный отпуск. Но не весь экипаж уходил на берег в полным составе, были и такие, кто к приходу судна в Петербург, еще не доработали до очередного отпуска, поэтому шел еще на один «виток». Несмотря на это «костяк» экипажа все равно сохранялся.
Прошло года три после приемки «Машерова» и, находясь в очередном отпуске, у своего дома я встретил своего соседа – Женьку Феоктистова. Естественно, обрадовавшись встрече, мы стали обмениваться новостями. Боцман только что пришел из очередного рейса, из Австралии и собирался в отпуск. Вспомнив Австралию, Женька сказал, что в Сиднее встретил в городе Юрку Янковского, который передает мне привет.
Оказывается, что Янковский участвовал в международной парусной регате на польском паруснике и во время стоянки в Сиднее, встретил в городе знакомого боцмана с русского парохода и, помня о нашем с боцманом соседстве, попросил, при оказии, передать мне привет.
Вот так и получается, что мир тесен. Каждый человек, живущий на нашей планете, в какой бы стране ни жил и чем бы ни занимался, имеет определенный круг знакомых. Иногда эти круги пересекаются.
12. Двинолес
Отгуляв после «Касимова» отпуск, в Службе связи было решено направить начальником радиостанции на теплоход «Двинолес», за которым в пароходстве тянулась недобрая слава. Я не представлял себе толком, что это за пароход, просто видел, как в Отделе кадров вздрагивали моряки, получая на него направление, поэтому, на всякий случай, попробовал было проситься на другое судно, но в Службе быстро мне доказали, что свободных начальников кроме меня нет и не зависимо от желания, надо идти, куда направляют без разговоров.
«Двинолес» - это лесовоз ледового класса водоизмещением 9 тысяч тонн, польской постройки, типа «Волголес». Понятия «лесовоз» и «ледового класса» определяли район его плавания. Зимой мы, преимущественно, возили пиломатериалы из Лесного порта в различные порты Европы, а летом, обязательно, выполняли, как минимум, один рейс в порты советской Арктики, а если навигационная обстановка позволяла, то и успевали совершить и два рейса.
Довольно быстро, после своего прихода, я понял, почему в Отделе кадров знающие моряки всячески отказывались от назначения на это судно, а меня, как «зеленого специалиста» легко можно было послать куда угодно.
Командовал «Двинолесом» Василий Михайлович Яковлев. Это был капитан высокого роста с лицом настоящего деспота, с большим, торчащим вперед животом, во внешнем виде которого, кроме живота, выделялся Орден Трудового Красного Знамени, занимавший свое неизменное место на форменном кителе. Награду он получил за один рейс на Кубу, выполненный в конце шестидесятых. В то время СССР, в пику Америке, активно размещало на Кубе свои военные базы. «Двинолесу» под своим корпусом удалось скрытно провести до Кубы, через Атлантику нашу подводную лодку. Вот за этот подвиг капитан и был удостоен Правительственной награды.
В облике Яковлева, пожалуй, была только одна приятная вещь – это Орден. Во всем остальном он не вызывал ассоциаций, связанных с приятными впечатлениями. Всегда неряшливо одетый, он обладал громким отталкивающим голосом, не допускающим возражений. В общем - образ типичного самодура, на который повесили капитанские погоны.
Хотя на судне уже и стояли современные радионавигационные приборы, но он признавал определение места положения судна только с помощью визуального пеленгатора или секстана, а если видимость не позволяла, то главным прибором для определения мог выступить только радиопеленгатор.
Пришедшие на судно штурмана были значительно моложе Яковлева и хорошо владели способами определения по современным радионавигационным системам, но всегда получали жестокий разнос, если ставили «точку» на карте с использованием любых других средств, кроме перечисленных выше.
Знаниями иностранных языков Яковлев также не был обременен. Был как-то такой случай. Кажется, при стоянке в Антверпене на судно прибыл агент (человек, являющийся официальным посредником между судном и всеми береговыми подразделениями). Как полагается, его провели в каюту капитана. Дверь в каюте Яковлева оставалась открытой, поэтому, было видно сидящего, упирающегося животом в свой стол капитана и сидящего напротив агента, перед которым стояла рюмка водки (в соответствии с принятый на флоте традиции). Не знаю, о чем они разговаривали, но через открытую дверь в коридор часто доносились громкие возгласы капитана: «YES!», «YES!».
На следующий день к борту судна подкатил крытый грузовичок с надпись «LAUNDRY» (прачечная, англ.) на борту. Водитель грузовичка стал что-то говорить вахтенному матросу, а тот громко крикнул в коридор, в надежде, что его услышит вахтенный помощник
- тут какой-то мужик приехал, говорит, что от агента, и просит выносить грязное белье.
Капитан в это время находился в коридоре, перед своей каютой и услышал доклад вахтенного матроса, на что он мгновенно отреагировал, свесился на перилах лестничного пролета и истошно с паническими нотками закричал вниз (вахтенный матрос находился на палубу ниже, где и находился вход в надстройку)
- Нету меня! Нету меня!
Его крик, по моему, был слышен не только вахтенному матросу, а всем другим людям, находящимся на берегу.
У капитана на судне был только один любимец – это буфетчик – Терентий Павлович, его ровесник, с которым он часто общался, узнавая, кто как живет в экипаже и кто чем дышит. Терентий Павлович всегда был одет в белую куртку, со всех сторон заляпанную пятнами, в общем, они с капитаном были чем-то похожи.
Единственный штурман, который был у него на хорошем счету – второй помощник Онищенко. Он сразу схватил, что надо делать, чтоб не попадать капитану в немилость. Слушая его, он всегда изображал на лице благолепие вперемешку с собачьей преданностью. Второй помощник занимался грузом, поэтому часто, во время грузовых операций, находился на палубе. Если на палубе появлялся капитан, то Онищенко, в зоне его видимости, сразу раз в пять увеличивал скорость своего передвижения и переходил на нормальный шаг, когда капитан не мог его видеть.
Однажды мы стояли в Игарке и грузились пиломатериалами. Судно стояло на якорях, на Енисее и было ошвартовано кормой к берегу. К борту буксирами подводили плашкоут с досками и двумя бригадами (одна - на судне, другая – на плашкоуте), с помощью судовых грузовых стрел производили погрузку. Грузчики своим внешним видом и повадками скорее были похожи на беглых зеков, а не на квалифицированных портовых грузчиков.
Не знаю, как это произошло, но в обеденное время, когда все грузчики уже были на берегу, раздался на пароходе страшный шум: «Плашкоут оторвало!». Выйдя на палубу, я увидел действительно уплывающий по течению в сторону Арктического океана плашкоут с пиломатериалами. По плашкоуту бегал Онищенко, орал что-то в нашу сторону и сильно размахивал руками.
Пока вызывали буксиры, ловили плашкоут и снова швартовали его к нашему борту, на судно вернулись грузчики, очень довольные полученным перерывом, за время которого успели немного отдохнуть от постоянных указаний и понуканий Онищенко. Я думаю, что именно они устроили второму помощнику бесплатную прогулку по Великой русской реке.
Игарка мне запомнилась еще своим отменным пивом. Как-то раз, мы сошли на берег, чтоб посмотреть город. Быстро мы дошли по улочке, образованной низкими одноэтажными домиками, до центральной площади. Чуть ли не в центре площади стояла бочка на колесах, на которой было написано «ПИВО». Дама, отпускающая пиво, заявила, что наливает только в свою посуду т.к. кружек у нее нет, и порекомендовала обзавестись посудой в соседнем магазине, наверху которого красовалась вывеска «УНИВЕРМАГ». Заглянув в эту торговую точку, мы с удивлением увидели на полках обычные пивные кружки и купили одну на всех. Кроме того я купил себе очень понравившуюся теплую рубашку с длинными рукавами в крупную голубую клеточку.
Вернувшись к бочке, мы по очереди выпили по кружке пива. Такого вкусного пива в Ленинграде я никогда не встречал. Мое мнение совпало с мнением остальных, и в ответ, на восторженные отзывы и слова благодарности, женщина объяснила, что это от хорошей местной воды, а хмель привозят из Чехословакии.
Что касается рубашки, то я ее с удовольствием неделю относил, после чего решил постирать. Поскольку для стирки был только один предмет, то я решил это сделать в каюте, в раковине умывальника. Намочил рубашку, намылил ее и был поражен ярко- синим цветом воды в раковине. Рубашка была китайского производства. И дальше, каждый раз, когда я ее стирал, за судном тянулся синий след, как за кальмаром.
На «Двинолесе» пришлось неоднократно пройти по всему Северному Морскому пути. Обычно рейс начинался с бункеровки в Мурманске. «Вася» был ледового класса, имел скошенный, как у ледокола форштевень и усиленные борта. Если льды позволяли, то мы могли идти самостоятельно, а часто приходилось ходить в составе конвоев, впереди шел ледокол, прокладывая путь, а за ним, гуськом шли другие суда. Бывало, что идущее впереди судно застревало во льдах и мы, помогая общему продвижению каравана, приходили на помощь застрявшему и обкалывали его, т.е. проходили по ледовой целине в непосредственной близости от судна, что ослабляло нажим ледяных полей и позволяло возобновить движение.
Однажды выпал год с очень тяжелой ледовой обстановкой. В Певек мы шли в караване, с обычным дизельным ледоколом, мы дошли пролива Вилькицкого, а в проливе путь каравану преградила мощная ледовая перемычка. Такой лед оказался не по зубам даже нашему ледоколу, и караван стал, как говорится, «ни - тпру, ни - ну». На следующий день к нам на выручку прибыл атомный ледокол «Ленин».
Я впервые видел атомный ледокол, и он произвел на меня неизгладимое впечатление. Сначала «Ленин» пошел через перемычку сам, с грохотом выворачивая из ледовой целины огромные ледяные поля. Дважды он прошел, с грохотом выворачивая огромные льдины, по перемычке, а когда вернулся, за работу принялся наш дизельный ледокол. Он до самого вечера ходил по прорубленному каналу, размельчая огромные льдины, а потом очередь настала для судов каравана. Ледокол по очереди брал лесовозы «за усы» и перетаскивал их через проклятую перемычку.
«За усы» означает, что ледокол своей кормой вплотную подходил к буксируемому судну, и они плотно связывались швартовыми канатами. Получалось что-то похожее на автобус «Икарус» с «гармошкой». Ночью дошла очередь и до нас. Закончив все необходимые действия и соединившись, на ледоколе и на нашем судне дали «полный ход вперед» и двинулись через ледяную массу, по каналу. Не знаю, какую толщину имел лед на перемычке, но где-то на середине «дед» (старший механик) доложил на мостик, что донные кингстоны забиваются льдом и забортной воды для охлаждения главного двигателя не хватает, поэтому он вынужден снизить обороты. Как бы там ни было, но и нас перетащили на другую сторону перемычки.
Выйдя в море Лаптевых, суда разными караванами направились в свои места назначения. Кто-то свернул в Хатангу, кто-то пошел в Тикси, а мы направились в Певек.
Все порты вдоль трассы Северного морского пути снабжались только в период летней навигации, после окончания которой, завоз был возможен только авиацией. Но поскольку доставка грузов по воздуху была чрезвычайно дорогой, то в летнее время старались на судах привезти все необходимое для жизни людей, от продуктов питания и дизельного топлива до товаров бытового назначения.
В Певеке нам показали ледяные пещеры, вырубленные метростроевцами в вечной мерзлоте, в которых хранились мясные туши свинины и говядины и другие продукты длительного хранения для питания всего Певека вплоть до следующей навигации.
На «Двинолесе» пришлось побывать на Енисее в Дудинке и Игарке, в море Лаптевых – в Хатанге и Тикси, в Восточно-Сибирском море – в Певеке. Один раз добрались до Анадыря (в Тихом океане) и еле успели оттуда вернуться, потому что навигация кончалась, и с севера наступали льды.
При возращении, в Восточно-Сибирском море, мы столкнулись я тяжелыми льдами, в которых погнули одну лопасть винта. С трудом, с дрожащей от вибрации кормой, мы добрались до Певека, где с помощью водолазов погнутая лопасть была заменена. Хорошо, что на лесовозах всегда возили с собой одну запасную лопасть винта.
Одно хочу сказать про Север, где пришлось побывать: это – красивый и суровый край, где живут сильные и мужественные люди, но жить там я все же не хотел бы.
Однажды возвращались мы груженые лесом в Западном направлении. Дело было в Карском море. Стояла хорошая погода, море было свободно ото льда, на небе светило не заходящее в это время года солнце. Мы сидели в кают-компании и обедали. Солнце было с левого борта и его лучи в кают-компанию не попадали. Как вдруг на переборках, чрез иллюминаторы появился солнечный свет, а еще через сколько-то секунд прозвучала ударная волна от взрыва. Сначала все переполошились, капитан позвонил на мостик, но оттуда ответили, что курс не меняли. Позже выяснилось, что на Новой Земле СССР произвел испытания атомной бомбы, взорвав ее над Землей.
Часть палубной команды еще не уходила на обед, и находилась на главной палубе, т.е. была совершенно не защищена от светового воздействия.
Осознав происходящее, старпом принес в кают-компанию специальные наставления по военно-морской подготовке и, используя имеющиеся в наставлениях формулы, а также данные о направлении на взрыв и времени прихода ударной волны, мы подсчитали степень поражения, как на палубе, так и в закрытый помещениях. Получилось, вроде, не очень опасно. Но, все равно обидно. Неужели нельзя было объявить по радио район закрытым для плавания! Хотя, может, учитывая степень секретности и отсутствие судов в непосредственной от острова близости, решили лишний раз не шуметь в радиоэфире.
Кстати, о радиосвязи. Трасса Северного морского пути (СМП) считается у радистов гиблым местом.
Один раз в сутки, в полдень, каждое судно обязано было направить в свое пароходство радиограмму с данными о местонахождении, курсе, скорости, запасов топлива и пр., так называемый, «ДИСП/1».
Но зачастую на Севере бывает так, что включаешь коротковолновый приемник для связи с берегом, а на всех диапазонах слышно только равномерное шипение, так называемый, «белый шум». В таких ситуациях мы находили спасение в местных средневолновых станциях, которые действовали вдоль всей трассы СМП. Обычно ДИСП/1 передавался на ближайшую радиостанцию, но передать частную корреспонденцию или получить радиограммы с родного радиоцентра можно было только после восстановления связи на коротких волнах.
На «Двинолесе» у меня произошло одно единственное событие, вызывающее теплые воспоминания. У всех радистов преимущественно сидячий образ жизни. Во время вахты уши радиста заняты прослушиванием эфира, для чего на голову одеваются радиотелефоны, руки заняты работой на ключе или переключением аппаратуры, а рот остается совершенно свободным. Чтоб и его (рот) как-то вовлечь в производственный процесс, у меня в нем постоянно торчала дымящаяся папироска или сигарета. Но наступил момент, когда мне надоело небо коптить и в голову стали приходить мысли о защите окружающей среды.
В то время, в Ленинградских аптеках продавалось средство, называемое «Табексом». Реклама говорила, что оно оказывает эффективную помощь бросающим курево. Хоть к рекламе я и относился с известной долей скепсиса, как к рекламе вечной иглы для керогаза в романе Ильфа и Петрова «Золотой теленок», но все же, взял с собой в рейс одну упаковочку этого средства. Эта была бутылочка среднего размера, наполненная маленькими шариками (миллиметра два в диаметре), сероватого цвета. К бутылочке прилагалась инструкция со схемой, по которой следовало пить эти шарики. В первые три дня надо было ежедневно пить по пять горошин, потом доза постепенно уменьшалась и завершалась длительным сроком приема по одной горошине. Через месяц гарантировался полный отказ от табакокурения.
После выхода из Ленинграда я начал пить этот «Табекс», не сильно надеясь на успех. Но пока огибали Скандинавию и прошли Мурманск, у меня вдруг пропало желание закурить, хотя прошло всего половина срока, положенного по инструкции. Я забросил оставшуюся половину бутылочки и стал наслаждаться жизнью, вдыхая чистый северный ветер. Раньше я и не подозревал, что воздух на Севере такой вкусный. Желание закурить пропало полностью, и даже после рюмки, в компании курящих друзей, отмечающих в рейсе чей-то день рождения. К табачному дыму я испытывал полное безразличие, ни отвращения от вдыхаемого дыма в накуренном помещении, ни желания самому сделать затяжку.
Так продолжалось до конца рейса, пока мы не вернулись из рейса снова в Ленинград. Помню, как мы стояли в Лесном порту, из ходовой рубки я заказал себе по радиотелефону такси и слонялся по мостику, в ожидании сообщения номера машины по моему заказу. Неожиданно в поле моего зрения попала лежащая у лобового стекла, забытая кем-то из штурманов, пачка Беломорканала. С приходом из рейса у всех моряков состояние психики несколько взвинченное, мозги хуже соображают, Не знаю, почему я взял из пачки одну беломорину и зажег спичку из лежащего рядом коробка. Сделать полноценную затяжку я не успел. Первая волна дыма, попавшая в рот, произвела эффект ядерного взрыва. Я немедленно выбросил папиросу, долго плевался, но ощущение сожжённого каким-то дерьмом языка меня не покидало до конца дня.
Полностью некурящим человеком я сделал еще один рейс на «Двинолесе» и у меня «заканчивалась» медицина. У каждого моряка есть медицинская книжка, которая в рейсе хранится у старпома или доктора и выдается на руки только в случае списания с судна или прохождения медкомиссии. Это - небольшая, тоненькая книжечка, где на соответствующей страничке должны быть записи соответствующих врачей с заключением на предмет годности к работе на судах дальнего плавания с личными печатями, а в нижней части странички писалось заключение председателя медицинской комиссии и заверялось его подписью и печатью. Заключение действует один год, после чего снова надо пройти обход всех врачей.
Так вот срок моей медицины истекал, и надо было проходить новую медкомиссию. Надо сказать, что за время совместной работы с Яковлевым я пришел уже к той кондиции, когда сильно хотелось найти канделябр, чтоб сломать об его башку. Короче, чувствовал я себя не на «все сто».
Забрав у старпома свою медкнижку, я прибыл в Службу связи с надеждой вымолить себе краткосрочный отпуск, иначе боялся завалить медкомиссию. Наш кадровик (Нина Васильевна в то время), стала божиться, что у нее нет ни одного человечка, которого можно было послать мне на замену, и посоветовала попробовать пройти медкомиссию.
Деваться было некуда, и я побрел в нашу поликлинику Чудновского на комиссию. Легко получил положительные заключения у окулиста, лора, хирурга и невропатолога, а к терапевту направился в последнюю очередь. Померяв у меня давление, терапевт очень удивился, что я не лопаюсь, как пузатый клоп, и все еще сохраняю человеческие очертания. Давление было очень высокое. Он хотел немедленно уложить меня на носилки и отправить в больницу для лечения. Я с трудом уговорил его не госпитализировать меня , объяснил, где я работаю (на «Двинолесе») и объяснил высокое давление стрессовой ситуацией. Терапевт оказался понятливый, он сделал мне пару уколов, чтоб сбить давление, выписал больничный лист с рецептами и отпустил домой.
Не помню, кого нашли, чтоб срочно направить мне на замену, но в пароходстве ходил слушок, что с «Двинолеса» была списана еще одна жертва Яковлева «вперед ногами».
Я же исправно пил назначенные доктором пилюльки, и через каждые три дня являлся на прием к терапевту, который лечил меня амбулаторно.
В очередной приезд в поликлинику, выйдя на улицу после приема у врача, я нос к носу столкнулся с Женькой Уризченко, однокашником по училищу. Мы не виделись с ним уже лет пять после окончания мореходки, поэтому оба обрадовались и стали хлопать друг друга по плечу, делясь впечатлениями, накопленными за прошедшие годы. Мы стояли перед входом в поликлинику, и Женька вкусно курил, делясь пережитым со своей стороны. Мне предстояло объяснить причину своего появления у поликлиники, естественно, упомянув и «Двинолес» с его порядками. Я попросил Женьку угостить меня сигареткой, чтоб легче было рассказывать, затянулся и почувствовал себя, как первоклашка, затянувшийся первой папироской на заднем дворе школы. В глазах поплыли разноцветные звездочки и наступили какое-то необычное состояние.
На следующий день у меня появилось желание «стрельнуть» сигаретку еще у кого-то, и я, махнув рукой, купил себе новую пачку сигарет.
Так, после полугодового перерыва я снова стал курящим. В дальнейшем, помня отличное состояние некурящего человека, я дважды пробовал снова бросить курить, но оба раза потерпел фиаско…
На «Двинолес» я снова попал только через четыре года, но уже в роли пассажира. Как-то, когда я работал на «Репине», мне в Роттердам приехала замена. Я и еще один моторист, были временно поселены агентом в гостинице для моряков и вдвоем болтались по городу в ожидании оказии, чтоб направиться домой. И надо же, как повезло! Единственное советское судно, идущее в Ленинград и зашедшее в Роттердам, оказался «Двинолес».
Яковлев, конечно, помнил время нашего совместного плавания и шум, поднявшийся в пароходстве после моего списания, поэтому разрешил меня разместить только вместе с мотористом в двухместной каюте на нижней палубе. Но это уже легко можно было пережить, т.к. через неделю мы были в Ленинграде, и я в последний раз спустился на берег с борта этого судна, и уже навсегда.
Предыдущая часть:
Продолжение: