Не родись красивой 11
Дома почти никого не было.
Началась уборочная страда — вся семья с темна до темна пропадала в поле. Остались Полинка да Ольга.
Ольга пыталась делать какие-то дела по дому, но помощница из неё выходила плохая.
Силы быстро уходили, да и сноровки не было никакой.
Полинка справлялась лучше: она двигалась уверенно, всё знала, всё умела, и чувствовала себя рядом с Ольгой важной.
— Не так держишь, — учила она. — Вот сюда, к себе вилы прижми, и ногу ставь крепче.
Ольга слушала, кивала, покорно делала так, как велит Поля.
Иногда брала ведро и шла вместе с девчонкой на усад копать картошку.
Полинка копала ловко, шустро, будто родилась с вилами в руках.
Ольга собирала клубни в ведро, старалась не отставать, но быстро уставала, и всё же работу не бросала — ей хотелось быть полезной.
Она понимала: эта крестьянская семья стала для неё спасением. Теперь ей хотелось хоть чем-то отплатить за то, что её не оставили на той страшной дороге.
К концу августа солнце уже не жгло, только ласково касалось земли. Кожа девушки огрубела, покрывалась ровным загаром.
На нежных руках появились цыпки.
— Помажь сметаной, — советовала Полинка. — Трескаться не будут.
Ольга кивнула, пошла в сени, намазала сметаной руки, как велела девчонка.
Слушалась её во всём — чувствовала, что в ней, в этой маленькой деревенской девочке, живёт знание, которого ей самой не хватало.
Полина ходила встречать из стада корову и овец. «Где же у вас городская помощница?» – спрашивали её бабы. Полинка махала рукой и отвечала, что Олька у них больная и слабая.
Дни шли ровно, тихо.
Солнце вставало всё позже, туманы по утрам становились плотнее, тяжелее.
Потихоньку силы к Ольге возвращались.
Она уже не шаталась, когда поднимала ведро с водой, стояла крепче, плечи выпрямились.
Руки, раньше тонкие, беспомощные, покрылись лёгким загаром, в пальцах появилась твёрдость.
Ольга и Полинка топили подтопок. Полинка подбрасывала полешко, смеялась, щурилась от жара. Топили не для тепла, а для приготовления еды.
Ольга брала ухват — неуверенно, но уже без страха — и ставила в печь чугун с похлёбкой.
Потом двигали кашу, картошку — чтобы после работы семья вернулась и насытилась.
Когда родители с сыновьями возвращались с поля, в избе было тепло, пахло варёной крупой.
Мужики садились за стол, Евдокия говорила с одобрением:
— Девки нынче справно управились. Всё готово вовремя.
К концу уборочной Ольга с Полинкой уже делали всё сами — готовили, обстирывали мужиков, копали картошку на огороде.
Полинка научилась доить корову.
Сидела под боком у Ночки, говорила ей тихо:
— Ну, ну, стой, дурында. Сейчас.
А вот Ольга — не могла.
Сколько ни пробовала — руки не слушались, страх мешал.
Садилась на низенькую скамеечку, тянулась к вымени, а потом отдёргивала руки.
Ночка фыркала, переступала копытами, а Ольга, покраснев, отходила в сторону.
— Эх ты, — подшучивала Полька. — Не барыня уже, а всё боишься.
Ольга улыбалась в ответ, но внутри знала — это не страх к корове, а к жизни, к которой она только начинала привыкать.
Ольга становилась разговорчивей.
Теперь она не молчала, как прежде, — отвечала, часто с улыбкой.
Больше всего говорила с Полиной: спрашивала про соседей, про деревню.
Иногда беседовала и с тёткой Евдокией — про рукоделие, про травы, про хозяйство.
Слушала внимательно, старалась всё запомнить.
Фрола она по-прежнему побаивалась.
При его появлении замирала, опускала руки, взгляд отводила в пол.
Фрол и сам говорил с ней редко, сухо, но без грубости.
Он видел, что девушка старается, и этого было достаточно.
А вот братьев избегала.
При их приближении всё внутри у неё сжималось, щеки розовели, слова путались.
Она всё чаще чувствовала на себе их взгляды — пристальные, долгие, от которых становилось неловко.
Тогда она отворачивалась, делала вид, будто ищет что-то на полке или занята делом.
Братья между собой об Ольге не говорили.
Но каждый всё чаще и чаще думал о ней.
Девушка была красивая, тихая, стеснительная — не похожая ни на одну деревенскую.
В её движениях проскальзывало что-то другое: мягкое, несуетное, будто она жила на полтона тише, чем все вокруг.
Кондрат иногда смотрел пристально. Знал, что нельзя так, но взгляд не отрывал.
Он не мог объяснить себе, что чувствует: жалость ли, заботу, или что-то большее.
Только знал — хочется уберечь её, не дать никому обидеть.
— Ты, Полька, гляди, чтоб она не надрывалась, — говорил он сестре, будто между прочим. — Она ж слабая, барская, к делам непривычная.
Полина кивала серьёзно, хотя понимала куда больше, чем казалось.
Коля тоже поглядывал на Ольгу.
Не так открыто, как брат, но внимательнее, теплее.
Он замечал, если она уставала, и тогда тихо подставлял плечо, помогал не словом, а делом: приносил воды, выносил бельё, складывал у печки дрова.
Ольга чувствовала это и смущалась ещё больше.
Каждый вечер, ложась в мазанке, она вспоминала их взгляды и жесты — и не знала, чего в себе боится: их или своих ответных чувств.
К октябрю дела уборочные закончили.
Зерно высушили, перелопатили, засыпали в амбар — запах хлебной пыли стоял густой, сладкий.
Пшеницу смололи в муку, мешки аккуратно сложили вдоль стены.
Часть Фрол отвёз в город на продажу — не спеша, по осенней дороге, где уже шуршала под колёсами сухая листва.
Картошку выкопали всю, свёклу тоже.
Часть заложили в яму — тёплую, выстланную соломой, засыпали землёй, чтобы к весне достать.
Жизнь шла своим порядком, проверенным годами.
Ольга теперь жила вместе с Полькой. Она уже знала многие крестьянские премудрости.
Помогала в доме — мыла, стирала, пекла лепешки.
Руки её загрубели, кожа на ладонях стала шероховатой, и Евдокия, глядя на неё, всё чаще говорила с одобрением:
— Вот и ладно, ожила. Еще годок и от деревенских не отличишь.
Евдокия всё больше времени проводила дома.
Парни, Кондрат и Николай, вместе с отцом работали в кузнице, по вечерам ходили в школу.
Советская власть посадила за парты почти всю деревню: и ребят, и взрослых.
На длинных лавках в избе – читальне теснились бок о бок мужики и бабы — выводили буквы, складывали слоги.
Кондрат и Николай уже давно умели читать и писать, и теперь с жадностью слушали новое: про законы физики, про строение земли, про звёзды.
Учителей в деревне было всего двое, но братья глядели на них с уважением, как на людей, знающих тайну.
Из района теперь часто приезжали новые люди — в кожанках, на гнедых лошадях.
На общих собраниях говорили, что будущее — за коллективным хозяйством.
Что нужно объединяться, что земля стала общая, что все вместе - сильнее.
Сначала слушали настороженно, потом — внимательней.
Эта новая жизнь особенно нравилась Кондрату.
Он слушал с горящими глазами, впитывал каждое слово и не скрывал своего желания помогать новой власти.
Фрол молчал, слушал — не спорил, но и не хвалил.
А Евдокия вздыхала, крестилась тайком, глядя на сына.
Когда объявили, что в Верхнем Логе будет свой колхоз, и председателем выбрали Степана Михайловича — мужика умного, рассудительного, — Кондрат первым поднялся с места.
Он вызвался быть помощником. Конечно, молод, горяч, но упрям, и главное, предан.
С тех пор его редко видели в кузнице.
Он всё больше занимался колхозными делами: составлял списки, ходил по дворам, убеждал, спорил, записывал.
Степан Михайлович брал его с собой в уездный город, на совещания. Чтобы впитывал, в правильности выбранного пути не сомневался.
Возвращались они поздно, уставшие, но довольные, осознавая, что делают великое, нужное дело.
Евдокия смотрела вслед сыну с тревогой.
Фрол не мешал, только говорил коротко:
— Гляди, Кондрат, чтоб за умом-то не потерял душу.
Но сын только усмехался:
— Душа теперь у всех одна — народная.