Первый взгляд в зеркало после пробуждения всегда был для Ольги Васильевны самым мучительным моментом дня. Ей казалось, что за ночь морщины только глубже врезались в кожу, а седина стала еще заметнее. Но сегодня в отражении была не только усталость – было что-то еще. Тревога.
– Не пущу! – отчеканила она, глядя в свои же глаза. – Ни за что не пущу!
Ольга Васильевна опустила руки на краешек раковины и несколько минут просто стояла так, прислушиваясь к гулким ударам сердца. После она торопливо умылась, наложила привычный макияж – тонкая линия бровей, немного румян на впалые щеки, помада в тон – и направилась на кухню. Здесь, в своей трешке на окраине Хабаровска, она царствовала уже тридцать лет. Каждый уголок квартиры хранил воспоминания. Вот эту выемку на дверном косяке она проковыряла, когда пыталась затащить новый холодильник. Трещина на кафеле – след от кастрюли, которую швырнула в пылу ссоры ее непутевая дочь Анжела. И выцветшие обои в коридоре, которые она так и не сменила после смерти мужа – он всегда говорил, что голубой цвет успокаивает.
Чайник щелкнул, закипая, и Ольга Васильевна машинально потянулась к полке с чаем. В дверь позвонили. Мгновенно напряглась каждая мышца тела. Звонок повторился – настойчиво, требовательно. Женщина замерла, даже дыхание затаила, словно ее могли услышать через стену. Телефон в кармане домашнего халата завибрировал. Сообщение от соседки: «Там девчонка к тебе пришла, беременная. Говорит, внучка твоя».
Снова звонок, долгий, нескончаемый. Ольга Васильевна рванулась к двери, но не открыть, а проверить, хорошо ли заперта. И замерла, увидев в глазок худенькую фигуру. Наталья была так похожа на мать в молодости, что у Ольги Васильевны перехватило дыхание. Те же тонкие черты лица, те же глаза – раскосые, черные, как у отца-корейца, которого Анжела подцепила на рынке и от которого родила дочь, так и не выйдя замуж.
– Бабушка, я знаю, что ты дома! – голос у девчонки был звонкий, с хрипотцой. – Открой, нам надо поговорить!
Ольга Васильевна прижала руку ко рту. Этот голос... он заставил что-то дрогнуть внутри. Но тут же вспомнились слова адвоката: «Если пустите ее на порог – считайте, что часть квартиры потеряли. Она имеет право жить здесь, раз у нее доля».
– Уходи! – крикнула Ольга Васильевна, не открывая двери. – Нечего нам обсуждать!
– Я никуда не уйду, – в голосе девчонки звучало упрямство. – Мне надо где-то жить. Я беременная. Через два месяца мне восемнадцать, и меня выселят из приюта. Куда мне идти?
– В ту же канаву, где твоя мать спилась! – выкрикнула Ольга Васильевна и тут же пожалела о сказанном. Но слов не вернешь.
За дверью повисла тишина. Потом раздался тихий всхлип. Но Ольга Васильевна уже не слушала – она вернулась на кухню, где остывал недопитый чай. Руки тряслись так, что пришлось поставить чашку на стол.
Девчонка колотила в дверь еще полчаса. Ольга Васильевна включила телевизор погромче, чтобы не слышать. Когда стук наконец прекратился, она смахнула слезы – не заметила, когда начала плакать – и набрала номер Зины, своей давней подруги, работавшей в собесе.
– Они уже нашли меня, – сказала она без предисловий. – Что мне делать, Зинаида?
– Ты о чем? – голос Зины звучал встревоженно.
– Внучка моя объявилась. С пузом. Говорит, жить у меня будет.
Зина помолчала, потом осторожно спросила:
– А правда, что ты долю в квартире у Анжелы выкупила, когда она совсем плоха была?
– Не выкупила, а честно обменяла! – вспыхнула Ольга Васильевна. – Она в больнице лежала с циррозом, денег на лечение не было. Я все оплатила, а взамен она мне долю переписала. Все по закону!
– Ну да, ну да, – протянула Зина. – Только ведь Наташке она тоже долю оставила. Я слышала, у опеки все документы есть.
– Одну девятую! – Ольга Васильевна чуть не поперхнулась от возмущения. – Представляешь? Одну паршивую девятую долю! А теперь эта девка хочет въехать сюда с животом и развалить мне всю жизнь!
– Олечка, но она же твоя кровь...
– Не напоминай! – оборвала ее Ольга Васильевна. – Ты же знаешь, как все было. Это Анжелкино отродье – та еще змея подколодная. До шести лет эта девчонка мне жизни не давала – то обои разрисует, то вазу разобьет. А однажды, представляешь, кошку мою, Мусю, за хвост подвесила! Такая жестокость в ребенке... Я ее к Надьке и сплавила, к бабке по отцовской линии. А потом, когда та с ней не справилась, в детдом отдали. И правильно сделали!
Зинаида вздохнула в трубку:
– Может, она изменилась? Люди меняются, Оля.
– Дурная кровь не меняется, – отрезала Ольга Васильевна. – Что делать-то мне теперь?
– Ну, по закону, если у нее действительно есть доля...
– К черту закон! Посоветуй, как выкрутиться!
Зина снова вздохнула.
– Придется тебе выкупить и эту долю, Оля. Других вариантов нет.
***
Наталья сидела на скамейке возле подъезда, обхватив руками живот. Шел мелкий осенний дождь, но девушка не обращала на него внимания.
Наталья давно не плакала – разучилась за годы в детдоме. Но сейчас к горлу подкатил комок. Не из-за бабушкиных слов – она ожидала чего-то подобного. Но из-за того, что последняя надежда на крышу над головой для нее и ребенка рассыпалась, как карточный домик. У нее были только документы о доле в бабушкиной квартире и восемь недель до родов. После восемнадцатилетия ее вышвырнут из государственного приюта, несмотря на беременность. Таковы правила.
– Эй, девочка! – окликнул ее кто-то.
Наталья подняла голову. Перед ней стояла полная женщина средних лет с зонтом.
– Ты же к Васильевне приходила? Ольге? Внучка ее?
Наталья молча кивнула.
– Меня Нина Петровна зовут, я в соседнем подъезде живу. Пойдем ко мне, простудишься тут.
Наталья не двигалась с места. За свои семнадцать она хорошо усвоила, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
– Спасибо, я лучше здесь подожду.
– Кого ждешь-то? – женщина покачала головой. – Бабка твоя никого не пускает, даже соцработников. Зимой чуть не замерзла – заболела, а дверь открыть никому не хотела. Если бы не я с запасным ключом... В общем, не дождешься ты от нее ничего хорошего.
– Мне деваться некуда, – просто сказала Наталья.
Женщина присела рядом, прикрыв их обеих зонтом.
– Послушай, у меня брат в органах опеки работает. Если хочешь, я ему позвоню, он подскажет, что делать в твоей ситуации. А заодно и погреешься у меня, чаю попьешь.
Наталья наконец взглянула на женщину. В ее глазах было что-то такое – теплое, материнское, чего Наталья не видела уже много лет. Она медленно поднялась.
– Хорошо. Спасибо.
Квартира Нины Петровны была маленькая, но уютная. Кухня пахла выпечкой и кофе. Женщина усадила Наталью за стол, налила чаю, пододвинула тарелку с печеньем.
– Ешь, тебе сейчас за двоих питаться надо.
Наталья взяла печенье, откусила кусочек. Живот снова свело от голода – она не ела с утра.
– Спасибо, – пробормотала она, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы. Она так давно не испытывала обычной человеческой доброты.
– На каком ты месяце? – спросила Нина Петровна, усаживаясь напротив.
– Седьмом, – ответила Наталья. – Скоро рожать.
– А отец ребенка?
Наталья отвела глаза.
– Он не знает. Мы... расстались.
Нина Петровна не стала расспрашивать дальше. Вместо этого она достала телефон и набрала номер.
– Витя? Это я, Нина. У меня тут ситуация... Помнишь Ольгу Васильевну, из соседнего дома? Ее внучка приехала, беременная, а та ее на порог не пускает. У девочки доля в квартире есть, документы на руках. Что делать-то в таком случае?
Наталья напряженно слушала разговор, не притрагиваясь к чаю. В трубке что-то бубнил мужской голос.
– Угу, поняла, – кивала Нина Петровна. – А если не откроет? Понятно. Да, так и передам. Спасибо, Витенька.
Она отложила телефон и посмотрела на Наталью.
– Значит так, девочка. Брат говорит, дело серьезное. По закону, если у тебя есть доля в квартире, никто не может препятствовать тебе в проживании там. Но бабка твоя, видимо, так просто не сдастся. Завтра с утра идем с тобой в органы опеки, они уже заявление в полицию помогут подготовить, и потом вместе с участковым – к твоей бабушке. Если не откроет – придется дверь вскрывать.
Наталья вздрогнула.
– Я не хочу так. Может, есть какой-то другой способ?
– Какой другой? – удивилась Нина Петровна. – Она нарушает твои права. А ты беременная. Закон на твоей стороне.
– Все равно, – упрямо сказала Наталья. – Я не хочу врываться в дом. Это... неправильно.
Нина Петровна внимательно посмотрела на девушку.
– Ты ее жалеешь, что ли? После всего, что она с тобой сделала?
Наталья помолчала.
– Я ее не помню почти. Только какие-то обрывки. Помню, она пекла пироги с капустой. Вкусные. И что у нее была кошка рыжая, Муся. Я ее очень любила... – Наталья запнулась, что-то вспомнив, и покраснела. – Наверное, бабушка права. Я была трудным ребенком.
– Да ладно тебе! – махнула рукой Нина Петровна. – Все дети бывают трудными. Я своего сорванца вон еле вырастила, а теперь в университете учится, умница.
– А я даже школу нормально не закончила, – вздохнула Наталья. – Сбежала из детдома, потом уже не до учебы было. Выжить бы.
– Ничего, наверстаешь, – твердо сказала Нина Петровна. – Главное сейчас – с жильем решить. Оставайся у меня на ночь, а завтра пойдем в опеку.
На следующий день у дверей квартиры Ольги Васильевны собралась целая делегация: Наталья, Нина Петровна, молодой парень из опеки, участковый и даже слесарь с инструментами для вскрытия замков. Соседи выглядывали из своих квартир – такого представления давно не было в их доме.
Участковый позвонил в дверь. Долго, настойчиво. Никакой реакции.
– Ольга Васильевна! – крикнул он. – Откройте, это полиция!
Тишина. Участковый переглянулся с работником опеки и кивнул слесарю:
– Вскрывайте.
Наталья стояла в стороне, кусая губы. Она чувствовала себя преступницей, хотя понимала, что по закону права.
Дверь поддалась на удивление быстро. Когда все вошли в квартиру, Ольги Васильевны нигде не было. На кухонном столе лежала записка: «Я у Зины. Вломились все-таки, гады!»
– Она к подруге ушла, – сказал участковый. – Ну что ж, составим акт о вскрытии, и можете вселяться, девушка. По закону эта квартира ваша.
Наталья осматривалась, словно впервые видела эту квартиру. И правда, ведь прошло больше десяти лет. Но запах... этот запах она помнила. Смесь полыни и меда – бабушка всегда пила чай с медом и держала пучки сушеной полыни от моли.
– Спасибо, – сказала она участковому. – Можно я побуду здесь одна?
Когда все ушли, Наталья медленно обошла квартиру. Маленькая спальня, где когда-то спала ее мать, теперь была завалена какими-то коробками и хламом. В большой комнате стоял старый диван, сервант с посудой и телевизор. В бабушкиной спальне – узкая кровать, идеально застеленная, и шкаф с одеждой.
Наталья открыла шкаф и замерла. В углу, на верхней полке, сидел маленький плюшевый медвежонок. Ее медвежонок! Тот самый, которого ей подарил отец перед тем, как исчезнуть навсегда. Она была уверена, что игрушка потерялась, когда ее забирали в детдом. Но бабушка сохранила ее.
Наталья осторожно взяла медвежонка, прижала к груди. Он все еще пах полынью и медом.