Осенний вечер за окнами сталинской высотки был промозглым и серым, словно грязная вода в ведре уборщицы. Но здесь, внутри квартиры Тамары Игоревны, царил свой особый, герметичный микроклимат, законсервированный десятилетиями.
Тяжелые бархатные шторы, которые, казалось, не стирали со времен полета Гагарина, надежно отгораживали обитателей от внешнего мира. Воздух в гостиной был настолько густым и плотным, что его хотелось раздвигать руками, пробираясь к столу.
Пахло здесь специфически: смесью старой, рассохшейся дубовой мебели, пылью, въевшейся в корешки собраний сочинений, и теми самыми тяжелыми французскими духами с нотами сандала и увядающей розы.
От этого запаха у любого нормального человека через пять минут начинало першить в горле, а через десять – раскалывалась голова. Но Тамара Игоревна считала этот аромат своим фирменным знаком, символом элегантности и статуса.
В центре комнаты, под массивной хрустальной люстрой, которая угрожающе нависала над головами, был накрыт стол. Скатерть была накрахмалена до такой степени, что о ее сгибы можно было порезаться.
Тамара Игоревна восседала во главе стола, прямая, как офицерский кортик. В свои пятьдесят восемь лет она выглядела не столько молодо, сколько монументально. Ее прическа была залачена так, что ни один волосок не смел шелохнуться даже при сильном сквозняке.
Ее лицо напоминало дорогую фарфоровую маску, на которой мастер забыл нарисовать живые эмоции, оставив лишь выражение вечного, снисходительного превосходства. Маникюр, острый и хищный, был цвета спелой вишни.
Напротив нее сидела Марина. Ей было тридцать три года, она руководила огромным отделом логистики, управляла полсотней людей и сложнейшими процессами поставок, но здесь, за этим столом, она мгновенно превращалась в нашкодившую школьницу.
Она чувствовала себя самозванкой, которая случайно попала на королевский прием и теперь боится взять не ту вилку. Марина сидела на самом краешке стула, выпрямив спину до хруста в позвонках, и старалась дышать через раз.
Рядом с ней усердно работал челюстями Антон – ее муж и по совместительству единственный, драгоценный, золотой сын хозяйки дома. Антон был хорошим мужчиной, надежным и добрым. У него были теплые карие глаза и мягкий характер.
Но в присутствии матери он менялся. Его плечи опускались, голос становился выше и заискивающе мягким. Он превращался в того самого мальчика, который больше всего на свете боится расстроить маму и получить выговор за то, что шапка надета криво.
Сейчас он старательно пережевывал утку, которая, судя по напряжению его желваков, по жесткости напоминала подметку армейского сапога.
Этот ужин был священным ритуалом, приуроченным к пятилетию их свадьбы. Дата была не круглая, но Тамара Игоревна настояла на торжестве. Она называла это "хранением семейного очага", хотя Марина знала: это просто очередной повод провести инспекцию их жизни и указать на недостатки.
– Уточка, мне кажется, сегодня немного пересушена, – заметила свекровь, аккуратно, двумя пальцами откладывая тяжелую серебряную вилку.
Ее голос звучал ровно, но в нем звенели нотки, от которых по спине бежали мурашки.
– Это все духовка. Она старая, капризная. Как и я сама, – добавила она с тихим, мученическим вздохом.
Марина замерла с куском мяса во рту. Она прекрасно знала правила этой игры. Любой ее ответ будет использован против нее.
Скажешь "вкусно" – Тамара Игоревна поднимет бровь и заметит, что у невестки совершенно нет вкуса, раз она готова есть подошву.
Согласишься, что сухо – обидишь "бедную женщину", которая простояла у плиты весь день, тратя последние силы ради неблагодарных детей.
Поэтому Марина выбрала единственно верную тактику: она промолчала, сделав вид, что занята пережевыванием.
Антон, поспешно проглотив непрожеванный кусок, который комом упал в желудок, бросился на амбразуру:
– Мам, ну ты что говоришь! Утка – просто бомба! Я такой сто лет не ел. Корочка хрустит, мясо сочное... правда, Марин?
Он толкнул жену локтем под столом, призывая к поддержке.
– Да, очень вкусно, Тамара Игоревна. Спасибо большое, – выдавила из себя Марина, чувствуя, как ложь царапает горло.
Тамара Игоревна улыбнулась одними уголками губ. Эта улыбка напоминала тонкую трещину на эмали.
– Мужчинам лишь бы набить брюхо, – произнесла она тоном, в котором сквозило безграничное снисхождение к примитивной мужской природе. – Впрочем, я рада, что вам нравится. Я старалась.
Она перевела взгляд своих водянисто-голубых глаз на невестку. Взгляд этот был сканирующим, оценивающим. Он отмечал все: и чуть уставший вид Марины, и ее простое платье, и отсутствие дорогих украшений.
– Кстати, о приятном, – вдруг произнесла она, и голос ее изменился, став приторно-сладким, как патока. – Я тут подумала... Вы, молодежь, вечно заняты. Работа, карьера, гонка... Питаетесь чем попало. Доставки эти, сухомятка. Желудки только портите. А здоровье – его не купишь.
Она сделала театральную паузу, наслаждаясь вниманием. Антон перестал жевать. Марина напряглась, ожидая подвоха.
Тамара Игоревна медленно, с грацией стареющей актрисы провинциального театра, наклонилась и извлекла из-под стола картонную коробку.
Она водрузила ее на стол, бесцеремонно отодвинув блюдо с салатом.
Коробка была мятой, с надорванным боком. На картоне кричаще-яркими, аляповатыми буквами было написано название неизвестного бренда, который, судя по дизайну, был придуман пять минут назад в подвале на окраине Гуанчжоу.
– Вот, – торжественно провозгласила Тамара Игоревна. – Кухонный комбайн. Ваш незаменимый помощник.
Марина почувствовала, как кровь отливает от лица.
Она видела этот агрегат. Ровно неделю назад, в сетевом супермаркете у дома, в корзине с надписью "Распродажа: Все по 999 рублей". Он лежал там сиротливо, заваленный дешевыми тапочками и наборами губок для посуды.
На коробке даже остался след от оторванного желтого ценника.
– Ну что же вы сидите? – подбодрила их свекровь, видя замешательство. – Открывайте! Давайте проверим, как он работает. Я специально выбирала, читала отзывы.
Антон, бросив на жену панический взгляд, потянулся к коробке. Его пальцы дрожали. Он разорвал скотч и вытащил на свет это чудо техники.
Пластик корпуса был грязно-белого цвета, с какими-то неровными заусенцами на швах. Он выглядел настолько хрупким и дешевым, что казалось, рассыплется от одного прикосновения. Шнур был коротким и тонким, как мышиный хвост.
– Включай, Антоша, включай! – скомандовала мать. – Там розетка за спиной.
Антон, красный от неловкости, полез под стол, чтобы дотянуть короткий шнур до розетки. Наконец, вилка вошла в гнездо.
– Нажимай, – велела Тамара Игоревна.
Антон нажал кнопку.
Агрегат дернулся, как припадочный, и издал звук, похожий на визг бензопилы, которая наткнулась на гвоздь. Внутри что-то страшно заскрежетало.
Через секунду из вентиляционных щелей потянуло едким, химическим запахом паленой проводки и нагретого дешевого пластика.
Антон тут же выдернул шнур. В комнате повисла тишина, нарушаемая только запахом гари, который смешался с ароматом духов и утки.
– Мощный! – удовлетворенно кивнула Тамара Игоревна, игнорируя вонь. – Зверь-машина. Пользуйся, деточка. Там и терка есть, и для пюре насадка. А то Антон у тебя похудел, смотреть больно. Хоть готовить начнешь нормально, а не эти твои полуфабрикаты.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, удушливый ком обиды.
Антон, который за последний год набрал пять килограммов на ее домашних борщах, лазаньях и пирогах, поперхнулся воздухом. Он покраснел еще гуще, став похожим на вареного рака.
– Мам, ну зачем ты так... – пробормотал он, вытирая вспотевший лоб салфеткой. – Марина отлично готовит. И вещь... спасибо, конечно, но не стоило...
– Я же не говорю, что плохо, – тут же перебила его мать, и ее голос стал жестким, как наждачная бумага. – Я говорю – времени у нее нет. А техника облегчает быт. Или я не права? Я, пожилая больная женщина, о вас забочусь, последние копейки трачу, по магазинам бегаю с моими ногами...
Тут она сделала паузу, достойную народной артистки.
– ...а вы нос воротите. Запах им не нравится. Новый пластик всегда пахнет!
Слова "последние копейки" повисли в воздухе тяжелым, обвиняющим топором.
Марина сжала кулаки под столом так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Она смотрела на этот убогий кусок пластика и вспоминала.
Вспоминала прошедший месяц.
Весь последний месяц их жизнь превратилась в ад. Антон ходил сам не свой, бледный, с темными кругами под глазами. Он постоянно висел на телефоне, выбегая на балкон и закрывая за собой дверь. Он перестал спать, ворочался по ночам, тяжело вздыхал.
А потом он сломался.
Вечером, на кухне, он сел перед Мариной, закрыл лицо руками и заплакал. Беззвучно, по-мужски страшно.
– У мамы нашли... плохое, – сказал он тогда, и голос его срывался. – Сердце. Клапан. И еще что-то с сосудами. Врачи говорят, ситуация критическая. Счет идет на дни.
Он рассказал про какого-то профессора, про уникальную методику, про платную клинику, где могут сделать операцию без очереди. Про квоты, которых нет, и про то, что мать плачет в трубку и прощается с жизнью.
Сумма была названа огромная. Три миллиона двести тысяч рублей.
Это были все их деньги. Абсолютно все.
Они пять лет копили на квартиру. Они жили в тесной "двушке" в старой хрущевке, доставшейся Марине от бабушки, с крошечной кухней и тонкими стенами. Они мечтали о просторной трешке в новом районе, с панорамными окнами, с большой кухней-гостиной.
Они уже выбрали жилой комплекс. Они уже ездили смотреть планировки. Марина уже мысленно расставляла мебель в детской, которую они планировали обустроить сразу после переезда. Они хотели ребенка, но решили, что сначала – нормальный дом.
И вот, в один вечер, мечта рухнула.
– Мариш, я не могу иначе, – говорил Антон, глядя на нее покрасневшими глазами. – Это же мама. Она у меня одна. Если с ней что-то случится, а деньги будут лежать на счете... я же в окно выйду.
Марина плакала. Ей было жалко квартиру, жалко своих усилий, жалко их отложенной жизни. Но она понимала: отказать нельзя. Это вопрос жизни и смерти.
– Конечно, – сказала она тогда, обнимая мужа. – О чем речь, Антон. Деньги заработаем. Главное – мама.
Антон перевел деньги неделю назад. Он показывал Марине экран телефона, и руки у него тряслись так, что он с трудом попал по кнопке "Подтвердить".
И вот теперь.
Три миллиона двести тысяч рублей.
"Последние копейки".
И воняющий гарью комбайн за 999 рублей в качестве подарка на годовщину.
– Мы очень благодарны, Тамара Игоревна, – произнесла Марина ледяным тоном, глядя прямо в пустые, водянистые глаза свекрови. – Правда. Это именно то, чего нам не хватало для полного счастья.
– Вот и славно, – кивнула Тамара Игоревна, явно довольная тем, что невестка "проглотила" и не посмела устроить скандал. – Давайте пить чай. У меня торт "Прага". Сама пекла. Ну, почти сама – коржи купила, но крем – мой фирменный, со сгущенкой. Не то что магазинная химия.
Остаток вечера прошел как в тумане. Марина механически жевала сухой торт, кивала в такт бесконечным монологам свекрови о том, как подорожала коммуналка, какие нынче наглые соседи и как тяжело ей, одинокой больной женщине, нести свой крест.
Антон сидел, уткнувшись в тарелку, и старался стать невидимым.
Когда они наконец вышли из подъезда в холодную ночь, Марина жадно вдохнула сырой воздух. Ей казалось, что она только что выбралась из заваленного подвала.
Они сели в свой старый "Форд", который давно просился если не на свалку, то на серьезный ремонт. Подвеска гремела, печка работала через раз. Но на новую машину денег теперь тоже не было.
– Марин, – начал Антон, когда они отъехали от дома. – Ну, не злись. Она же как лучше хотела. Ну, старый человек, не разбирается в технике. Увидела красивую коробку, купила...
– Антон, – тихо, но жестко перебила его Марина. – Дело не в комбайне. Ты же понимаешь?
– А в чем? – он нервно сжал руль. – В том, что она меня любит? В том, что она пытается участвовать?
– В том, что мы отдали ей всё, – сказала Марина, глядя на мелькающие фонари. – Всё наше будущее. А она играет спектакль про бедность и дарит нам мусор. Ты видел этот ценник? Ты чувствовал этот запах?
– Не начинай, – голос Антона стал резким. – Это на здоровье. Ты же знаешь. Врач сказал, ситуация критическая. Я не мог рисковать. Она показывала мне заключения!
– Ты их читал? – спросила Марина. – Ты проверял клинику?
– Нет! – рявкнул он. – Как я мог проверять мать?! Ты себя слышишь? Она плакала! Она задыхалась!
– Ладно, – устало ответила Марина. – Я просто... устала. Давай помолчим.
Дома она засунула коробку с комбайном на самую дальнюю полку антресоли, чтобы даже уголком глаза не видеть это убожество. Приняла душ, смывая с себя запах "сандала и розы", и легла спать, отвернувшись к стене.
Антон долго ворочался, вздыхал, ходил на кухню пить воду, но Марина не шевелилась. Внутри нее росло тяжелое, темное предчувствие. Словно кто-то невидимый занес над их семьей огромный молот.
Утро началось как обычно – с будильника и шума кофемашины.
Марина встала первой. Она стояла на кухне, держа чашку горячего кофе, и машинально листала ленту новостей в телефоне, пытаясь проснуться.
Политика, реклама, котики, рецепты пирогов, чьи-то дети на линейке...
Ее палец замер.
Дыхание перехватило, словно кто-то ударил ее под дых. Внутри стало пусто и холодно, как в размороженном холодильнике.
В ленте новостей висел репост. Тамара Игоревна поделилась публикацией со страницы автосалона "Элит-Авто".
Фотография была качественной, профессиональной, сделанной штатным фотографом дилера.
В центре кадра, в сияющем шоу-руме, стоял огромный, хищный, темно-вишневый кроссовер. Это был не дешевый "китаец". Это был новенький "Монджаро" – автомобиль, который стоил как хорошая студия в Подмосковье. Его полированные бока сверкали под софитами, огромная решетка радиатора скалилась хромом.
Рядом с машиной стояла Тамара Игоревна.
На ней было новое бежевое пальто, на шее – яркий шелковый платок. В руках она держала огромный букет роз, который вручал ей улыбающийся менеджер в костюме.
Она не выглядела больной. Она не выглядела умирающей. Она выглядела как победительница лотереи, которая сорвала джекпот. Она сияла ярче, чем хром на бампере.
Текст под фото, написанный менеджером салона, гласил:
"Поздравляем нашу дорогую клиентку Тамару Игоревну с приобретением роскошного Geely Monjaro в топовой комплектации! Комфорт, безопасность и статус – лучший выбор для современной женщины! Пусть этот автомобиль дарит вам здоровье и радость каждый день!"
А сверху, над репостом, Тамара Игоревна добавила от себя, украсив текст кучей смайликов с сердечками и сложенными в молитве ладонями:
"Врачи сказали – чтобы победить болезнь, нужны положительные эмоции и комфорт! Хватит трястись в метро, нужно беречь себя. Спасибо сыночку за возможность жить полной жизнью! Здоровье – это главное! Принимаю поздравления с моей новой вишневой красавицей!"
Марина перечитала это трижды. Буквы прыгали перед глазами.
Три миллиона двести тысяч.
Операция на сердце.
Уникальная методика.
"Последние копейки".
И вишневый кроссовер с кожаным салоном и панорамной крышей.
В кухню вошел Антон. Он был заспанным, в пижамных штанах, волосы торчали в разные стороны. Он почесывал грудь и зевал.
– Доброе утро, зая, – пробормотал он хрипло. – Кофе осталось? Чего ты так рано вст...
Он осекся на полуслове, увидев лицо жены.
Марина была белой, как кафель на стене. Ее губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах стоял такой холод, что Антону стало зябко.
Она медленно, не говоря ни слова, протянула ему телефон.
– Что там? – спросил он, щурясь. – Опять на работе аврал?
Он взял смартфон.
Марина смотрела на него, не моргая. Она видела, как меняется его лицо.
Сначала – ленивое непонимание. Он протирал глаза, пытаясь сфокусироваться.
Потом – удивление. Брови поползли вверх.
Потом – шок. Он поднес телефон ближе к лицу, словно не верил своим глазам.
И, наконец, осознание.
Шея Антона начала багроветь, словно его душил невидимый воротник. Краска залила щеки, лоб, уши. Руки задрожали так сильно, что телефон чуть не выпал. Он смотрел на экран так, будто гаджет вдруг превратился в ядовитую жабу.
– Это... – он прохрипел, голос пропал. – Это что?
– Это твое лечение, Антон, – произнесла Марина голосом, лишенным всяких эмоций. – Это наша квартира. Это наша детская. Это твои пять лет работы без отпуска. Это "Монджаро" в топовой комплектации.
– Я не знал... – он поднял на нее глаза, полные животного ужаса. – Марин, клянусь тебе, я не знал! Она говорила про квоты! Про Израиль! Она задыхалась в трубку! Я же верил!
– Верил, – кивнула Марина. – Конечно. Она же мама.
– Я сейчас... я позвоню, – он судорожно пытался выйти из соцсети и открыть контакты, но пальцы не слушались.
– Нет, – Марина накрыла его руку своей ладонью. – Не надо звонить. Мы поедем к ней. Сейчас же.
– Мне на совещание... – машинально начал он.
– К черту совещание! – вдруг заорала она так, что зазвенели чашки в сушилке. – Ты поедешь к ней и посмотришь в глаза своей "умирающей" матери! Ты увидишь эту машину! Или мы едем сейчас вместе, или ты можешь собирать вещи и идти жить к ней в этот вишневый танк!
Антон никогда не видел жену такой. Это была не истерика. Это была ярость человека, которого предали самым циничным образом.
Он молча кивнул и пошел одеваться. Его движения были дергаными, механическими, как у сломанной куклы.
Они ехали молча. Антон вцепился в руль так, что побелели костяшки пальцев. Он вел машину агрессивно, рывками, обгоняя поток, словно пытался убежать от реальности. В салоне висело напряжение, плотное, как перед грозой.
Когда они въехали во двор сталинского дома, они увидели её сразу.
Машина стояла прямо у подъезда, нагло перекрыв часть тротуара. Она сияла на скупом осеннем солнце, огромная, новая, еще без номеров. Вишневый металлик горел огнем, дразня их старенький, грязный "Форд".
Антон заглушил двигатель.
Он сидел и смотрел на этот блестящий кусок железа. Он смотрел на панорамную крышу, на огромные колесные диски, на светодиодные фары.
Это была их квартира. Это были их стены, их пол, их окна. Это были их нерожденные дети.
Все это превратилось в груду металла и пластика, чтобы Тамаре Игоревне было мягко сидеть.
– Пойдем, – сказала Марина.
Они поднялись на этаж. Антон долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Руки ходили ходуном.
Наконец, дверь открылась.
Тамара Игоревна встретила их в коридоре. Она была в роскошном шелковом халате, с чашкой кофе в руке, благоухающая и свежая. Никаких следов "смертельной болезни".
Увидев сына и невестку в неурочный час, она на секунду растерялась. В ее глазах мелькнул испуг, но она мгновенно взяла себя в руки.
– Ой, а вы чего так рано? – защебетала она, изображая радушие. – Случилось что? Антоша, ты почему не на работе? Я только кофе сварила, будете?
Антон прошел в прихожую, не разуваясь. Он оставил грязные следы на натертом паркете.
Он выглядел страшно. Лицо серое, губы трясутся, глаза красные.
– Мама, – сказал он тихо. – Ты здорова?
– Что? – она моргнула, делая вид, что не понимает. – Ну... как тебе сказать. С переменным успехом. Давление с утра скачет, сердце ноет... Я же говорила, лечение сложное, долгое...
– Лечение, – повторил Антон.
Он достал телефон, открыл ту самую фотографию и сунул ей под нос.
– Вот это – твое лечение?
Тамара Игоревна посмотрела на экран. Потом на сына. Потом на Марину, которая стояла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на нее с выражением брезгливой жалости, как смотрят на раздавленного таракана.
И тут маска слетела.
Тамара Игоревна поняла, что отпираться бессмысленно. Она выпрямилась, вздернула подбородок и поджала губы. В ее позе появилось что-то воинственное.
– Ну и что? – спросила она, и голос ее стал визгливым. – Да, купила. И что теперь? Убить меня за это?
– Ты сказала, что умираешь, – прошептал Антон. – Ты сказала, что тебе нужны деньги на операцию. Я отдал тебе все. Мы пять лет копили. Мы остались без квартиры, мама.
– Ой, не драматизируй! – махнула она рукой, расплескав кофе. – Никуда ваша квартира не денется. Вы молодые, заработаете еще. А я? Мне, может, жить осталось всего ничего! Я что, не имею права пожить по-человечески?
– Ты соврала про рак? Про сердце? – спросил Антон. Ему нужно было услышать это вслух.
– Я не врала! – тут же перешла она в наступление. – У меня действительно болит сердце! От переживаний за тебя! И ноги болят, и спина! Врачи сказали – нужен комфорт. Ты хотел, чтобы мать ездила на метро? В давке? Чтобы меня там толкали, заражали вирусами? Я купила машину для здоровья! Там климат-контроль, там ортопедические кресла с массажем! Это медицинская необходимость!
– Медицинская необходимость за три миллиона? – усмехнулась Марина.
– Не твое дело! – взвизгнула свекровь, поворачиваясь к ней. – Ты деньги не считай! Это деньги моего сына! Он мне их дал!
– Это наши деньги, – тихо сказал Антон. – Мы их копили вместе.
– Да что ты заладил – деньги, деньги! – Тамара Игоревна поставила чашку на трюмо с таким стуком, что та чуть не треснула. – Я спасла ваши деньги! Ты новости читаешь? Инфляция! Рубль падает! Ваши бумажки сгорели бы через месяц! А машина – это вложение! Это актив! Я о вас же заботилась, дураки!
– Ты о нас заботилась? – Антон смотрел на нее как на сумасшедшую. – Поэтому ты подарила нам вонючий комбайн с помойки?
– Ах, вот оно что! – Тамара Игоревна картинно схватилась за сердце. – Тебе подарка мало показалось! Неблагодарный! Я вас кормлю, я вас принимаю, я душу вкладываю! А вы... из-за железяки мать готовы в могилу свести!
Она набрала воздуха в грудь, готовясь к новой тираде, но Антон вдруг рассмеялся. Это был страшный, короткий смех, похожий на кашель.
– Знаешь, мама, – сказал он. – Ты права. Машина – это актив. Комфорт. Статус. Соседка Ленка, наверное, уже оценила?
– Представь себе! – фыркнула мать, не уловив сарказма. – Видела бы ты ее лицо, когда я подъехала! Зеленая от зависти стала! У нее-то сын – неудачник, на старой "Тойоте" ездит. А мой сын – настоящий мужчина, матери такой подарок сделал!
Антон закрыл глаза. В этот момент Марина видела, как в нем умирает последняя надежда. Умирает тот самый маленький мальчик, который верил, что мама – это святое, что она никогда не предаст.
Он открыл глаза. В них больше не было ни любви, ни жалости. Только пустота.
Он полез в карман джинсов. Достал связку ключей. Это были ключи от этой квартиры, от дачи, от гаража – от всего мира Тамары Игоревны, к которому он был привязан пуповиной долга и вины.
Он шагнул к тумбочке и положил ключи рядом с флаконом удушливых духов.
– Пользуйся, мама, – сказал он ровным, чужим голосом. – Катайся. Наслаждайся массажем и климат-контролем. И статусом. Только больше не звони мне. Ни когда давление скакнет, ни когда колесо спустит, ни когда станет одиноко.
– Ты чего это удумал? – Тамара Игоревна побледнела. – Ты что, мать бросаешь? Из-за денег? Из-за бабы этой, которая тебя настроила?
– Не из-за денег, – Антон посмотрел ей прямо в глаза. – Из-за того, что у тебя нет сердца. Ни больного, ни здорового. Никакого нет. Ты меня не родила, ты меня инвестировала. И теперь решила обналичить.
Он развернулся и пошел к выходу.
– Антон! – закричала она ему в спину, и голос ее сорвался на визг. – Вернись сейчас же! Я прокляну! Я всем расскажу, какой ты подлец! Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне! Кому ты нужен без матери?!
Антон вышел на лестничную площадку. Марина вышла следом и плотно, с глухим щелчком закрыла дверь, отрезая истеричные вопли.
Они спустились по лестнице пешком, не дожидаясь лифта. Каждый шаг отдавался эхом в гулкой тишине подъезда.
На улице вишневый "Монджаро" все так же сиял, отражая небо в полированном капоте. Он выглядел как инородное тело в этом старом дворе.
Антон подошел к машине. Он постоял секунду, глядя на свое отражение в дорогом лаке.
А потом, размахнувшись, со всей силы, с глухим, страшным звуком пнул ногой по переднему колесу.
Еще раз. И еще.
Машина обиженно взвыла сигнализацией. Пронзительный вой разрезал утреннюю тишину двора.
Антон пинал колесо, вымещая всю боль, всю обиду, все разочарование за пять лет накоплений, за разбитую мечту, за предательство самого близкого человека.
– Антон, хватит, – Марина подошла и крепко взяла его за локоть. – Пойдем. Она того не стоит. Ботинки испортишь.
Он остановился, тяжело дыша. Грудь его вздымалась, как после марафона.
– Прости меня, – хрипло сказал он, не глядя на нее. – Прости за квартиру. Прости, что я был таким слепым идиотом. Я должен был проверить. Я должен был знать.
– Мы заработаем, – твердо сказала Марина. – Мы еще заработаем. Главное, что мы теперь свободны. По-настоящему.
– Я не знаю, как теперь жить с этим, – признался он. – Как будто кусок мяса вырвали из груди.
– Жить будем так же, – ответила она. – Только теперь – для себя. Без налога на сыновний долг.
Они сели в свой старый "Форд". Антон долго не мог попасть ключом в зажигание. Наконец, мотор завелся, чихнув и заворчав.
Они выехали со двора, оставляя позади визжащую сигнализацию и женщину, которая променяла сына на массажное кресло.
Встали в пробку на проспекте. Вокруг гудел город, спешили люди, жизнь шла своим чередом.
Антон пошарил в бардачке и достал мятую пачку сигарет, которую бросил туда год назад, когда пытался бросить курить.
Он щелкнул зажигалкой. Сизый дым наполнил салон. Марина, которая терпеть не могла табачный дым, молча нажала кнопку стеклоподъемника.
В окно ворвался холодный осенний ветер, смешанный с бензиновой гарью и шумом улицы. Но этот воздух показался им обоим самым чистым и свежим на свете.
Антон курил, положив локоть на открытое окно, и смотрел вперед. На его лице застыло новое, жесткое выражение. Складка у губ стала глубже. Он казался постаревшим на десять лет, но в то же время в его взгляде появилось что-то спокойное.
Он больше не боялся. Ему больше не нужно было заслуживать любовь. Ему не нужно было отчитываться.
– Марин, – вдруг сказал он, выпуская дым в окно. – А комбайн этот... давай выкинем? Прямо в мусорный бак у дома.
– С удовольствием, – ответила она. – Я его даже из коробки доставать не буду.
Они переглянулись. И впервые за этот страшный месяц улыбнулись друг другу. Искренне, хоть и грустно.
Впереди была ипотека с нуля, старая бабушкина квартира, долги и работа. Но у них больше не было камня на шее.
Самая высокая цена за свободу была уплачена. И чек возврату не подлежал.
***
ОТ АВТОРА
Честно говоря, пока писала финал, у самой сердце сжималось от обиды за ребят. Страшно осознавать, что иногда самые близкие люди видят в детях не живых людей, а просто выгодную инвестицию, которую можно цинично "обналичить" ради кожаного салона и климат-контроля, перечеркнув чужое будущее.
Если вам понравилась история и вы понимаете чувства героев, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы мы с вами не потерялись и вы первыми узнавали о новых жизненных рассказах, обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать за чашкой кофе.
К сожалению, подобные семейные драмы случаются сплошь и рядом, поэтому приглашаю вас прочитать другие рассказы из рубрики "Трудные родственники".