Дом стоял на самом краю дачного поселка, напоминая старого, нахохлившегося ворона, который поджал под себя озябшие лапы-сваи и угрюмо смотрел на пустую дорогу.
Мы въехали сюда в начале октября, когда осень уже окончательно вступила в свои права, вытеснив последние теплые дни ледяными дождями и пронизывающим ветром.
Воздух вокруг дома пах мокрой псиной, прелой листвой и тем особенным, тяжелым холодом, от которого кости начинают ныть, а желание закутаться в колючий шерстяной плед становится навязчивой идеей.
Бабушка Полина, или, как я привыкла называть её с раннего детства, баба Поля, перебралась к нам вовсе не от хорошей жизни, хотя всем соседям рассказывала именно эту версию.
Ее собственная двухкомнатная квартирка в тихом центре города внезапно стала ей "слишком велика и гулка", как она выразилась, брезгливо поджимая тонкие, сухие губы.
На самом же деле, эта квартирка стала легкой добычей ушлых риелторов, которые провернули какую-то мутную схему обмена с доплатой, в которой баба Поля разбиралась не лучше, чем в устройстве адронного коллайдера.
Она всегда была существом каким-то эфирным, почти прозрачным, сотканным из тихих, виноватых вздохов, стойкого запаха корвалола и вечного, въевшегося в подкорку страха кого-то стеснить своим существованием.
Семьдесят шесть лет для неё были не просто цифрой в паспорте, а тяжелым приговором к пожизненному смирению и попытке стать незаметной частью интерьера.
– Леночка, деточка, ты только не беспокойся, я тут в уголочке пристроюсь, как серая мышка, пикнуть не посмею, – шелестела она своим тихим голосом, раскладывая бесконечные крахмальные салфеточки на каждом свободном выступе.
Кирилл, мой муж, относился к ней с тем снисходительным, немного ленивым добродушием, которое свойственно крупным, физически сильным мужчинам при виде чего-то хрупкого и бесполезного в хозяйстве.
Он безропотно таскал её многочисленные коробки, перевязанные бечевкой, лишь изредка кряхтя и тихо чертыхаясь про себя, когда очередная стопка подшивок журнала "Здоровье" за 1985 год норовила рухнуть ему на ногу.
– Святая женщина твоя бабушка, Лен, – говорил он мне вечером того же дня, устало растирая ноющую поясницу мазью с запахом ментола. – Только вот барахла у неё, как у плюшкина. Зачем ей столько макулатуры?
Я любила их обоих той спокойной, ровной любовью, которая бывает у счастливых женщин, не знавших настоящих жизненных бурь и потрясений.
Мне казалось, что наша жизнь выстроена прочно и надежно, как кирпичная кладка, и никакой ветер перемен не сможет её разрушить.
Баба Поля заселилась в самую дальнюю, угловую комнату нашего старого дома, который мы с Кириллом купили год назад с дальним прицелом на будущее расширение семьи.
Дом отчаянно требовал ремонта, крыльцо покосилось, но он обладал той неуловимой харизмой и душой, которой напрочь лишены современные безликие коробки из пеноблоков и пластика.
Полы здесь скрипели на разные голоса, словно жалуясь на ревматизм, а окна смотрели в заросший сад с мудрым, всепонимающим прищуром.
Особенно этот дом нравился Кириллу тем, что здесь не было секретов – все было на виду, все требовало честных рук и простой работы, которую он так любил.
У моего мужа было обостренное, почти болезненное отношение к правде, которое корнями уходило в его собственное детство, полное недомолвок.
Он узнал о том, что его усыновили, уже будучи подростком, причем узнал случайно, от злых языков, а не от родителей, которые скрывали этот факт до последнего.
Эта ложь, пусть и во спасение, нанесла ему травму, которая не зажила до сих пор: он физически не переносил, когда ему врали, даже в мелочах.
В тот промозглый вторник Кирилл был на смене – он работал ведущим инженером на заводе, возвращался обычно поздно, пропитанный въедливым запахом металла, масла и усталости.
Баба Поля с утра пораньше уехала в районную поликлинику, долго и путано объясняя мне схему своего маршрута и важность визита.
– У меня талончик к эндокринологу на три пятнадцать, Леночка, но прийти надо минимум за час, чтобы они карточку в регистратуре нашли, а то они вечно её теряют, – суетилась она в прихожей, наматывая на шею пуховый платок.
Я осталась в доме одна, наслаждаясь редкой тишиной и возможностью заняться делами без посторонних глаз.
Решила наконец разобрать её оставшиеся вещи, которые так и стояли нераспакованными горой в углу её комнаты уже вторую неделю, покрываясь тонким слоем пыли.
Мне хотелось сделать ей приятный сюрприз – расставить на комоде её любимых фарфоровых пастушек, развесить черно-белые фотографии в рамочках, создать для неё уютное гнездышко.
Комната была прохладной, так как батареи здесь грели хуже всего, и пахла сухой лавандой и старой бумагой – этот специфический старческий запах баба Поля возила с собой повсюду.
Я начала с одежды, аккуратно перекладывая стопки застиранных, но чистых наволочек и пододеяльников в шкаф.
Среди вещей бабушка привезла с собой огромное, тяжелое лоскутное одеяло, которое выглядело так, словно пережило несколько войн и революций.
Оно было сшито из сотен разноцветных лоскутков, выцветших от времени, местами протертых до дыр, и пахло чем-то тяжелым, затхлым – нафталином и слежавшейся ватой.
Бабушка категорически запрещала его выбрасывать, утверждая, что только под ним у неё не мерзнут ноги.
Я решила, что пока её нет, я хотя бы проветрю это старье на веранде, а если получится – аккуратно зашью пару разошедшихся швов.
Я подняла одеяло, удивившись его неестественной тяжести, и понесла к окну, чтобы осмотреть при дневном свете.
Когда я встряхнула его, внутри, между слоями ватина и ткани, что-то глухо стукнуло.
Это был не мягкий звук сбившейся ваты, а твердый, отчетливый стук чего-то постороннего.
Я принялась ощупывать стеганую поверхность, пропуская ткань между пальцами.
В одном из углов, там, где был пришит грязно-синий лоскут вельвета, прощупывалось уплотнение.
Прямоугольное, жесткое, явно чужеродное для постельной принадлежности.
Любопытство – коварная штука, оно начинает чесаться где-то под лопаткой и не отпускает, пока ты его не удовлетворишь, даже если здравый смысл кричит "не лезь".
– Что же ты там спрятала, партизанка? – пробормотала я вслух, разглядывая грубый шов, сделанный явно вручную толстой черной ниткой, которая отличалась от остальных стежков.
Сначала я хотела оставить все как есть, но странное предчувствие заставило меня передумать.
Я сбегала на кухню за ножницами, вернулась в комнату и села на край кровати, положив тяжелый угол одеяла на колени.
Острые лезвия ножниц с трудом подцепили тугую нить.
Ткань подалась с неохотным треском, обнажая серое, свалявшееся нутро старой вещи.
Внутри, в глубоком кармане, вырезанном прямо в ватине, лежал сверток, плотно обмотанный несколькими слоями полиэтиленовых пакетов.
Сердце почему-то пропустило удар, а потом забилось гулко и тревожно, словно предчувствуя неминуемую беду.
Я размотала шуршащий полиэтилен, который от старости стал липким и желтым.
В руках у меня оказалась плоская жестяная коробка из-под леденцов монпансье – такие выпускали еще в Советском Союзе.
Ржавая по краям, с облупившейся краской, на которой едва угадывались румяные дети, играющие в серсо в каком-то идеальном парке прошлого.
Крышка открылась с противным, скрежещущим звуком, от которого у меня мороз пробежал по коже.
Внутри лежали не деньги, не золотые кольца и не фамильные драгоценности, о которых иногда любят судачить старики.
Там лежали письма.
Их было много – пожелтевшие треугольники, обычные конверты с марками по три копейки, просто сложенные вчетверо тетрадные листы в клеточку.
Сверху, лицом вниз, лежала фотография.
Я перевернула её.
Маленький черно-белый снимок с фигурными, зубчатыми краями, какие делали в фотоателье полвека назад.
На снимке была молодая девушка.
Я сразу узнала этот овал лица, этот кроткий, немного испуганный разрез глаз, эту линию подбородка.
Это была Полина. Моя бабушка в молодости.
Но на руках она держала не куклу и не букет цветов.
Она прижимала к груди туго спеленутый сверток, из которого выглядывало крошечное личико младенца.
Я нахмурилась.
Моя мама, единственная дочь Полины, родилась в шестьдесят пятом году.
Я перевернула фотографию.
На обороте, фиолетовыми чернилами, старательным ученическим почерком было выведено: "Август, 1963. Андрюше один месяц".
Тысяча девятьсот шестьдесят третий.
За два года до рождения мамы.
Руки у меня похолодели, кончики пальцев мгновенно онемели, как на морозе.
Андрюша. Какой еще Андрюша?
В нашей семье никогда не говорили ни о каком Андрее. Мама всегда считалась единственным ребенком.
Я отложила фото и взяла верхнее письмо. Бумага была настолько ветхой, что казалась прозрачной.
Я начала читать, и буквы запрыгали перед глазами.
Это было не отправленное письмо. Это был черновик, или, скорее, крик души, который некому было услышать.
"Милый мой, родной мой сыночек. Прости меня, Христа ради, прости свою непутевую мать. Они не разрешили. Отец сказал, что убьет меня, если я принесу в подол. Сказал, что опозорю семью, что ему партийный билет на стол придется положить. Я слабая, сынок. Я трусиха. Я оставила тебя там, где тепло, где тебя покормят..."
Я перебирала листки, чувствуя, как комната наполняется липким, душным ужасом, от которого перехватывало горло.
Это была подробная хроника предательства.
Хроника жизни, которую аккуратно вычеркнули, стерли ластиком, замазали канцелярской замазкой, чтобы не портила красивую картинку.
Полина родила мальчика в другой области, куда её отправили "к тетке на лето", якобы поправить здоровье и попить парного молока.
Родила в шестнадцать лет. И оставила.
Сдала в дом малютки, как сдают пустую стеклотару, чтобы не мешала жить.
Но, судя по содержимому коробки, забыть она не смогла. Или совесть не позволила забыть окончательно.
Она следила за его судьбой. Издалека, исподтишка, как вор.
В коробке лежали не только её слезливые исповеди, но и сухие, казенные справки, добытые, видимо, правдами и неправдами.
Запросы в архивы. Ответы на официальных бланках.
Она знала, куда его перевели из дома малютки. Знала, когда его усыновили.
Я развернула следующий документ, сложенный вчетверо.
"Выписка из акта об усыновлении № 45-Б от 12 ноября 1966 года".
Глаза скользнули по строчкам, выхватывая главное.
Фамилия усыновителей: Воронцовы.
Воронцов Андрей Петрович и Воронцова Нина Сергеевна.
Воронцовы.
В ушах вдруг возник тонкий, противный писк, похожий на звук неисправной электропроводки.
Комната качнулась, стены на секунду потеряли свои очертания.
Воронцов – это фамилия моего мужа.
Кирилла.
Кирилла Андреевича Воронцова.
Его отца звали Андрей. Андрей Петрович.
Я знала, что отец Кирилла был приемным ребенком. Он никогда не делал из этого тайны для семьи, хотя и не любил обсуждать подробности.
Он умер пять лет назад от инфаркта, унеся с собой тайну своего происхождения, которая, как оказалось, его биологическую мать интересовала куда больше, чем его самого.
Я схватила следующий листок, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
"Сегодня видела его. Андрюшу. В парке, с той женщиной, которая стала ему матерью. Он так вырос. У него мои уши, такая же мочка, приросшая. Господи, как больно. Я хотела подойти, но ноги не шли. Я ведь никто для него. Я просто тень".
Даты. Города. Адреса.
Всё совпадало. Смертельно, ужасающе точно, как детали сложнейшего механизма, который вдруг заработал, чтобы перемолоть меня.
Бабушка Полина – моя родная бабушка, мать моей матери – родила сына в 1963 году.
Этот сын – Андрей Воронцов.
Андрей Воронцов – отец моего мужа Кирилла.
В голове защелкал невидимый калькулятор, подсчитывая степени родства, и каждая цифра была как удар молотком по виску.
Андрей – единоутробный брат моей матери.
Кирилл – сын брата моей матери.
Кирилл – мой двоюродный брат.
Мы с мужем – двоюродные брат и сестра.
Меня замутило по-настоящему. Во рту появился кислый привкус желчи.
Я отшвырнула коробку от себя, словно в ней сидела ядовитая змея, готовая к броску.
Письма веером разлетелись по потертому ковру.
Белые, желтые, серые листки – немые свидетели позора и лжи длиною в целую жизнь.
Она знала.
Господи, она всё это время знала!
Когда мы с Кириллом только познакомились и я привела его знакомиться с семьей.
Когда мы, счастливые и влюбленные, объявляли о помолвке за семейным ужином.
Когда играли свадьбу, и она сидела во главе стола, утирая слезы умиления кружевным платочком.
Когда Кирилл, смеясь, поднимал её на руки, поздравляя с юбилеем, и называл "любимой бабулей".
Она смотрела на него своими водянистыми, кроткими глазами и видела в нем черты своего брошенного сына.
Видела свои уши, свой разрез глаз.
И молчала.
Каждый день, каждую минуту она молчала, позволяя нам жить во грехе, позволяя нам планировать детей, которые могли родиться больными.
Входная дверь внизу гулко хлопнула.
Я вздрогнула всем телом, как от выстрела над ухом.
Послышались шаги на лестнице. Легкие, шаркающие, осторожные шаги.
Это вернулась она.
– Леночка? Ты дома, детка? Я купила таких чудесных апельсинов, по акции, – голос прозвучал так обыденно, так ласково и по-домашнему, что мне захотелось завыть.
Я не ответила. Я просто не могла разжать сведенные судорогой челюсти.
Я сидела на полу, в окружении разбросанных бумаг и распоротого одеяла, и не могла пошевелиться.
Она вошла в комнату, держа в руках авоську с яркими оранжевыми шарами.
Она улыбалась, собираясь что-то рассказать про очередь в регистратуру.
Но улыбка застыла на её лице, превратившись в жуткую гримасу, когда она увидела меня.
Увидела вспоротое одеяло.
Увидела рассыпанные письма и ту самую фотографию, лежащую у моих ног.
Авоська беззвучно выскользнула из её ослабевших пальцев.
Апельсины покатились по полу с глухим, тяжелым стуком, разбегаясь в разные стороны, как маленькие отрубленные головы.
Тишина стояла такая плотная, что я слышала, как где-то в углу скребется мышь.
Лицо бабушки изменилось мгновенно.
Впервые я видела, как с него сползает маска благостной, безобидной старушки-одуванчика.
Морщины стали глубже, резче, словно прорезанные ножом. Губы сжались в тонкую, бескровную нить.
В глазах появился животный, загнанный страх, смешанный с какой-то безумной решимостью.
– Ты… зачем ты полезла? – прошептала она. Голос был скрипучим, чужим, похожим на скрежет металла по стеклу. – Кто тебя просил трогать мои вещи?
Я медленно, опираясь рукой о кровать, поднялась. Ноги дрожали так, что колени бились друг о друга.
– Это правда? – спросила я. Мой собственный голос казался мне звуком, доносящимся со дна глубокого колодца.
Она молчала, не сводя взгляда с коробки из-под монпансье.
– Это правда?! – заорала я так, что связки обожгло огнем.
Она дернулась, словно от удара хлыстом, и вдруг бросилась ко мне.
Не попятилась, не заплакала, а именно бросилась, с неожиданной для её возраста прытью.
Она упала на колени и начала лихорадочно, трясущимися руками сгребать письма в кучу, пытаясь спрятать их, накрыть своим телом, уничтожить улики.
– Не смотри! Не смей! Это мое! – бормотала она, комкая хрупкую бумагу. – Это моя жизнь, мои грехи!
Я схватила её за худые плечи и попыталась оттащить. Она сопротивлялась, цеплялась скрюченными пальцами за ковер, царапалась.
– Отвечай мне! – я тряхнула её так, что её голова мотнулась. – Кирилл – мой брат?
Она обмякла в моих руках, выронив скомканные письма.
Подняла на меня взгляд. В нем не было раскаяния. В нем было только жалкое, убогое самооправдание.
– Лена, ты не понимаешь… Время было такое… Отец… Он бы убил меня. Я была девчонкой…
– Плевать мне на твои шестнадцать лет! – я оттолкнула её, и она завалилась на бок, как сломанная кукла. – Кирилл! Ты знала, кто такой Кирилл? Когда мы поженились, ты знала?!
Она подтянула колени к груди, стараясь стать меньше.
– Я… я догадывалась. Сначала только фамилия… Но мало ли Воронцовых? А потом… я увидела его отца на свадьбе. Андрюшу моего. Он был уже в гробу, на фото, но я узнала. Сердце матери не обманешь.
– И ты молчала? – я говорила шепотом, потому что воздух в легких закончился. – Ты позволила нам спать вместе? Ты позволила нам жить как мужу и жене? Родному племяннику и тетке? Ты хоть понимаешь, что ты натворила, старая ты…
Я не смогла договорить. Слово застряло в горле, грязное, тошнотворное.
Она вдруг подняла голову и посмотрела на меня с фанатичным блеском в глазах.
– Я молилась! – горячо зашептала она, хватая меня за подол юбки. – Я каждую ночь молилась, Леночка! Я просила Господа, чтобы он грех на меня перевел, чтобы вас не коснулось. У вас же любовь! Вы так смотрели друг на друга… Как я могла разрушить? Бог милостив, он бы простил… Крови-то сколько намешано, никто уже и не разберет…
– Бог простил? – я смотрела на неё и не узнавала.
Передо мной сидело чудовище.
Маленькое, сухонькое, пахнущее лавандой и валерьянкой чудовище, которое сожрало наши жизни ради своего спокойствия, прикрываясь молитвами.
Внизу снова хлопнула входная дверь.
Тяжелые, уверенные шаги.
Кирилл.
Он вернулся раньше времени.
– Эй, девчонки! – его голос гремел на весь дом, жизнерадостный, живой, заполняющий собой все пространство. – Есть кто живой? Я премию получил! Взял торт, ваш любимый, "Прагу"! Ставьте чайник!
Я посмотрела на бабушку.
Она вжалась в угол между шкафом и стеной, превратившись в серую, дрожащую тень.
– Молчи, – прошипела она, и в её голосе была мольба пополам со сталью. – Умоляю, Лена. Христа ради. Не рушь всё. Он не узнает. Никто не узнает. Спрячем это. Будем жить как жили.
– Как жили? – переспросила я, чувствуя, как внутри меня что-то умирает. Окончательно и бесповоротно.
Кирилл уже поднимался по лестнице. Ступени радостно скрипели под его весом.
– Лен? Баба Поля? Вы чего там притихли, заговорщицы?
Он вошел в комнату, улыбаясь во все тридцать два зуба, с перевязанной ленточкой коробкой торта в одной руке.
Он был таким большим, теплым, родным.
Он увидел наши лица.
Улыбка медленно, мучительно сползла с его лица, как тающее мороженое на жаре.
Взгляд метнулся от меня к бабушке, потом на развороченное одеяло, на рассыпанные по полу бумаги.
Он поставил торт на комод. Очень аккуратно, словно тот был из хрупкого стекла, а не из бисквита.
– Что случилось? – голос стал жестким, деловым, тем самым "инженерным" тоном, которым он говорил о поломках на линии. – Кто умер?
Я молчала. Я смотрела на него и видела… брата.
Те же брови, что у моей мамы. Тот же упрямый подбородок. Тот же разрез глаз, что у этой старухи в углу.
Как я была слепа. Как мы все были чудовищно слепы.
– Лена? – он сделал шаг ко мне, протянул руку.
Я невольно отшатнулась. Это движение было инстинктивным, но оно подействовало на него сильнее, чем пощечина.
– Спроси у неё, – выдавила я, кивнув на бабушку.
Кирилл перевел тяжелый взгляд на Полину.
Та тряслась, мелко, как в лихорадке, закрыв лицо руками.
– Баб Поль? Чего стряслось-то? Говорите, не тяните душу, – он все еще пытался сохранять спокойствие, но напряжение уже вибрировало в воздухе, как натянутая до предела струна.
– Ничего, Кирюша, ничего… Леночка просто расстроилась, старые письма нашла… Грустные… про войну… – забормотала она, пытаясь улыбнуться своей жалкой, заискивающей улыбкой, от которой меня затошнило.
Я не выдержала этой лжи.
Я нагнулась, подняла с пола свидетельство об усыновлении и ту самую фотографию.
Подошла к мужу. Руки у меня не дрожали. Они одеревенели.
– На. Почитай. И посмотри на дату.
Кирилл взял бумагу и фото. Его большие пальцы с въевшимся в кожу мазутом, который не брало ни одно мыло, оставили темные отпечатки на желтом глянце.
Он читал долго.
Слишком долго для трех строчек казенного текста.
Сначала он нахмурился, не понимая.
Потом его зрачки расширились.
Он перевел взгляд с фото на бабушку. Потом на меня. Потом снова на документ.
– Мать: Полина Осиповна… – прошептал он одними губами.
Он поднял голову. Лицо его стало пепельно-серым, как будто из него разом откачали всю кровь.
– Андрей Петрович Воронцов… 1963 год… – он запнулся.
Тишина в комнате стала такой густой, что в ней можно было задохнуться.
Кирилл медленно, очень медленно повернулся к старухе.
– Это… вы? – спросил он тихо. Не "ты", а "вы". В этом "вы" была пропасть.
Она всхлипнула и поползла к нему на коленях.
– Андрюша… Сын мой… Я же не знала, как сложится… Я же любила вас…
Кирилл стоял неподвижно, как гранитное изваяние.
Ему не нужно было рисовать генеалогическое древо. Он был умным мужчиной. Он понял всё мгновенно.
Он посмотрел на меня.
И в этом взгляде было столько боли, столько первобытного ужаса и физического отвращения, что мне захотелось умереть прямо сейчас, провалиться сквозь этот проклятый пол.
– Мы… родственники? – спросил он хрипло, и голос его сорвался на визг.
Я кивнула.
Кирилл издал странный звук. Смешок, переходящий в рвотный спазм.
Он закрыл рот ладонью, его качнуло.
– Кирюша, сынок… – бабушка попыталась ухватить его за штанину. – Не суди строго… Жизнь, она такая сложная…
– Не трогай меня! – рявкнул он.
Он отдернул ногу, резко, с силой, как будто к нему прикоснулась прокаженная или крыса.
Бабушка не удержалась, завалилась на бок, ударившись головой о ножку кровати.
Но Кирилл даже не посмотрел на неё.
Он смотрел на свои руки. Словно они были покрыты язвами.
Потом посмотрел на меня.
Между нами было всего три метра ковра с идиотским цветочным узором.
Но на самом деле между нами разверзлась бездна. Бездна, наполненная ложью, инцестом, биологической грязью.
В этой бездне исчезли наши уютные ужины, наши планы на отпуск в горах, имена наших будущих детей, наша близость, наши шутки, понятные только нам двоим.
Всё это в одно мгновение превратилось в патологию. В раздел медицинского справочника "Генетические аномалии".
– Кирилл… – позвала я. Голос дрожал.
– Не надо, – сказал он. Он дышал тяжело, с хрипом, как после марафона.
– Мы не знали, – прошептала я. – Мы жертвы, Кирилл. Мы не виноваты.
– Какая разница? – он поднял на меня глаза. Они были красными. – Ты понимаешь, что я сейчас чувствую?
Я молчала.
– Грязь, – сказал он, и это слово упало как камень. – Я чувствую себя грязным. Изнутри. Я смотрю на тебя, а вижу… её. Эту старую лгунью. И своего отца. И себя. Мы все – одна гнилая кровь.
– Но я люблю тебя, – сказала я, понимая, как жалко и неуместно это звучит сейчас.
– Я тоже тебя любил, – ответил он. Глагол прошедшего времени прозвучал как звук падающей крышки гроба. – А теперь мне хочется содрать с себя кожу. Вымыться хлоркой. Мне здесь дышать нечем.
Он развернулся и пошел к выходу.
Не оглядываясь. Не взяв ни куртку, ни ключи от машины, которые лежали на тумбочке.
Он просто уходил. Из этого дома. Из этой жизни, которая оказалась фальшивкой.
– Кирилл! – закричала я и бросилась за ним.
Я догнала его уже на крыльце.
На улице лил дождь. Холодный, беспросветный осенний ливень.
Я схватила его за руку. Она была ледяной и жесткой, как камень.
– Куда ты? Постой! Нельзя так просто уйти! Мы должны поговорить, мы решим…
Он остановился. Посмотрел на меня сверху вниз.
Дождь мочил его волосы, стекал по лицу, смешиваясь с чем-то, что могло быть слезами, а могло быть просто водой.
– О чем говорить, Лена? – спросил он устало. В его голосе не было злости, только бесконечная, смертельная усталость. – О том, что мы спали друг с другом? О том, что мы родня? О чем?
– Это ошибка, может быть… Мы сделаем тест ДНК! – цеплялась я за соломинку.
– Посмотри на неё, – он кивнул в сторону дома. – Посмотри на фото. Не будет никакой ошибки. Я всегда ненавидел ложь, Лен. А вся моя жизнь с тобой оказалась одной большой ложью.
Он аккуратно, но твердо разжал мои пальцы, убирая мою руку со своего плеча.
– Не трогай меня. Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно на воздух.
Он повернулся и пошел к калитке.
Я смотрела ему вслед.
Его широкая спина в мокрой рубашке удалялась, растворялась в серых сумерках.
Он вышел за ворота и даже не прикрыл их за собой. Калитка жалобно скрипнула под порывом ветра.
Я стояла на крыльце, мокрая, дрожащая, абсолютно пустая.
Я вернулась в дом.
В прихожей горел тусклый свет, отбрасывая длинные тени.
Я прошла мимо комнаты бабушки.
Она так и сидела на полу, среди писем и лоскутков распоротого одеяла, раскачиваясь из стороны в сторону, как китайский болванчик.
– Господи помилуй… Господи помилуй… Не ведают, что творят… – бормотала она себе под нос.
Я не остановилась. Не помогла ей встать. Не подала воды.
Я прошла на кухню.
Там на столе сиротливо стояла немытая чашка Кирилла с утренним недопитым кофе. Рядом лежал надкушенный бутерброд.
На холодильнике висел магнитный календарь.
Я подошла к нему.
Красным маркером были жирно обведены 14 и 15 число.
Дни овуляции. Дни, когда мы должны были стараться зачать ребенка. Мы так ждали этих дней.
Я смотрела на эти красные кружки, и они казались мне мишенями.
Я сорвала календарь, скомкала его в кулаке. Глянцевая бумага сопротивлялась, пружинила.
Я села на стул.
Взяла чашку Кирилла в руки. Она была холодной. На ободке остался едва заметный след от его губ.
Я сидела и смотрела в темное окно, где дождь чертил косые линии на стекле, перечеркивая мир, который еще утром был цельным и понятным.
Теперь этого мира не существовало.
Был только старый, продуваемый ветрами дом, набитый ложью под завязку.
Была сумасшедшая старуха, молящаяся своему глухому богу в соседней комнате.
И была я.
Женщина, которая полчаса назад была счастливой женой, а стала сестрой.
Женщина, у которой украли не просто прошлое, но и само право на будущее.
Я сжала чашку так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Тонкий фарфор хрустнул и лопнул в моей руке.
Острый осколок глубоко впился в ладонь.
Красная, густая капля набухла, сорвалась и упала на клеенку, расплываясь безобразным пятном.
Я смотрела на кровь.
Нашу общую, проклятую, родную кровь.
И впервые за этот вечер я не чувствовала боли.
Только холод. Бесконечный, мертвый холод, заползающий под кожу, проникающий в самое сердце, превращающий его в кусок льда.
– Чайник остыл, – сказала я вслух пустой кухне.
Никто не ответил.
Дом молчал, переваривая случившееся, и только половицы тихонько поскрипывали, словно хихикая над нами, глупыми людьми, которые возомнили, что могут построить счастье на фундаменте из гнилой лжи.
***
ОТ АВТОРА
Писать этот рассказ было эмоционально непросто, ведь он затрагивает самую страшную грань семейных тайн – ту, которую уже невозможно исправить. Иногда мы думаем, что наше счастье – это крепость, а оно оказывается замком на песке, который смывает одной-единственной волной правды, всплывшей спустя полвека.
Эта история получилась тяжелой, но, надеюсь, она нашла отклик в вашей душе. Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
У меня в запасе еще много жизненных сюжетов, которые заставляют задуматься, плакать и смеяться. Чтобы не потерять меня в ленте и следить за новыми выходами, обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, у нас здесь тепло и всегда будет что почитать.
А если вы хотите погрузиться в другие драматичные истории о семейных перипетиях, от всей души приглашаю вас почитать рассказы из рубрики "Трудные родственники".