Ноябрь зарядил мелкой, липкой моросью, от которой не спасали ни зонты, ни капюшоны – город словно вымочили в ледяной воде и забыли отжать.
Серые сумерки начинались уже в три часа дня, заползая в квартиру и делая ее похожей на аквариум с мутной водой.
Я сидела на кухне, обхватив ладонями чашку, которая давно перестала греть.
На поверхности чая плавала тонкая, радужная пленка, но у меня не было сил ни вылить его, ни сделать глоток.
Взгляд был прикован к телефону, лежащему на столешнице.
Черный, беззвучный прямоугольник. За последние девяносто дней он превратился из средства связи в источник постоянного, нутряного ужаса.
Каждый звонок заставлял меня вздрагивать. Каждое уведомление вызывало тахикардию.
В голове, перебивая шум дождя за окном, пульсировала одна и та же мысль: я сама во всем виновата.
Я ведь чувствовала. Знает каждый человек это ощущение: когда внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает холодеть, предупреждая об опасности.
Но я, взрослая тридцативосьмилетняя женщина, снова позволила себя прогнуть.
Лариса, моя старшая сестра, обладала уникальным талантом. Она умела просить так, что отказ выглядел не как защита своих границ, а как предательство родины.
В свои сорок пять она умудрилась сохранить удивительную, непробиваемую инфантильность.
Она жила в мире, где ей все были должны просто потому, что она родилась такой "неземной" и "творческой".
Я закрыла глаза, и память тут же услужливо подсунула картинку месячной давности.
– Ленусик, ну пойми, это же буквально на пару месяцев, – ворковала она, сидя на этом же стуле.
Она поправляла на шее пестрый, кричащий шарфик, который должен был символизировать ее богемную натуру.
– Банки сейчас просто звереют, требуют какие-то бумажки, справки 2-НДФЛ, трудовые книжки... А я человек свободный!
Она картинно вздохнула, отпив из моей чашки, даже не спросив разрешения.
– У меня доходы от потока зависят. От энергии вселенной. Сегодня густо, завтра пусто, но потом снова густо!
Ее "творчество" заключалось в перепродаже дешевой косметики с китайских сайтов под видом "эксклюзива" и ведении марафонов по дыханию маткой.
– Мне просто нужен свой угол, – ее голос дрогнул, и я увидела, как в уголках глаз начала скапливаться влага.
Это был ее коронный номер. Слезы по заказу.
– Хозяйка съемной квартиры совсем с ума сошла, подняла цену на пять тысяч. Куда мне идти? На улицу? К папе в его "хрущевку"? Там же дышать нечем.
Я тогда молчала, перебирая пальцами скатерть.
Внутри поднималось глухое, тяжелое раздражение. Почему я?
Почему я, работающая главным бухгалтером в логистической фирме, пашущая по двенадцать часов в сутки, должна решать проблемы взрослой женщины?
Я не видела отпуска три года. Я копила на ремонт маминой дачи, чтобы привести ее в порядок к лету.
Но Лариса знала, на какие кнопки давить. Она знала, что сама по себе меня не сломает, и подключила "тяжелую артиллерию".
Разговор с отцом состоялся через два дня после визита сестры.
Григорий Ильич сидел на своей кухне, тяжело навалившись грудью на стол.
В полумраке тесной комнаты его фигура казалась неестественно огромной, давящей.
Он дышал со свистом, и этот звук заполнял собой все пространство, не оставляя места для возражений.
– Лена, – начал он, не глядя на меня, а разглядывая свои узловатые, старческие руки. – Ты у нас крепкая. Ты пробивная.
В его устах это звучало не как похвала, а как констатация факта: на тебе можно возить воду.
– А Ларочка... Она другая. Ей помощь нужна. Она же как цветок, чуть ветер подует – ломается.
Я помню, как сжались мои челюсти. Цветок. Сорокапятилетний цветок, который вытягивает соки из всех вокруг.
– Ей жилье нужно. Свое. Чтобы никто не гнал. Ипотеку возьмем, – он говорил "возьмем", но смотрел на меня.
– Папа, какая ипотека? У Ларисы нет официального дохода. Ей никто не даст, – попыталась я воззвать к разуму.
– Так на тебя оформим, – он поднял на меня выцветшие глаза. – Ты же работаешь. Зарплата у тебя, говорят, хорошая.
– Папа, это огромная ответственность. Это на двадцать лет!
– Лариса платить будет, – отрезал он, ударив ладонью по столу. – Она мне клялась. Как только заселится, сразу дела в гору пойдут. Ей просто стабильность нужна.
– А если не будет? – тихо спросила я.
– Как ты можешь о сестре так думать? – он обиженно поджал губы. – Родная кровь! Стыдно, Лена. Мать бы не одобрила твоей жадности.
Упоминание мамы стало последней каплей. Это был запрещенный прием, и он это знал.
Я сдалась. Я согласилась стать тем самым фундаментом, на котором они решили построить воздушный замок для Ларисы.
Оформление сделки я помню урывками, словно в тумане.
Молодой клерк в банке, с безупречно белой рубашкой и пустыми глазами, подсовывал мне документы.
Я подписывала, и каждый росчерк пера отдавался болью в желудке.
Квартира, разумеется, была оформлена на меня. Банк не дал бы Ларисе даже кредитную карту с лимитом в пять тысяч, не то что ипотеку на пять миллионов.
Первоначальный взнос – полтора миллиона рублей – я внесла из своих накоплений.
Те самые деньги, что лежали на "черный день" и на ремонт дачи.
– Я все верну, Ленусь! – щебетала Лариса, сгребая ключи со стола. – Вот увидишь, с первого же крупного заказа начну отдавать долг!
Ее маникюр был безупречен. Я посмотрела на свои руки – коротко стриженные ногти, сухая кожа от офисного кондиционера.
Первый месяц прошел в зловещей тишине.
Лариса переехала. В ее социальных сетях появились фотографии: "Вид из моего окна", "Новая жизнь", "Утренний кофе в собственной гостиной".
Я смотрела на эти снимки, и меня грызло сомнение.
На фото мелькали новые шторы, какой-то дорогой ковер, вазы. Откуда деньги?
Она ведь говорила, что у нее нет ни копейки, даже на переезд, и мне пришлось оплачивать грузовую машину.
Когда пришло время первого платежа, я написала ей деликатное сообщение.
"Лариса, привет. Завтра списание по ипотеке. 42 500 рублей. Переведи мне на карту, пожалуйста".
Ответ пришел через пять часов.
"Ленусь, тут такое дело... Клиенты подвели, задерживают оплату. Перекрой пока сама, а? Я на следующей неделе железно закину!"
Я перекрыла.
У меня была отложена сумма на плановый осмотр у стоматолога – начал ныть зуб мудрости.
Я решила потерпеть. Выпила обезболивающее и перевела деньги банку.
"Следующая неделя" растянулась на месяц.
Ко второму платежу ситуация повторилась, только теперь Лариса даже не извинялась.
– Ты что, не понимаешь? – ее голос в трубке звучал раздраженно, на фоне играла громкая музыка. – У меня сейчас сложный астрологический период. Меркурий ретроградный, все сделки срываются!
– Лариса, банку плевать на Меркурий, – я старалась говорить спокойно, хотя руки начинали дрожать. – Где деньги? Я не могу платить за тебя вечно.
– Да какая же ты мелочная! – выдохнула она. – Тебе жалко сестре помочь? Ты же знаешь, я все отдам. Потом. Сейчас мне нужно вложиться в рекламу.
Я заплатила и во второй раз.
Для этого пришлось залезть в кредитную карту, которую я держала "на всякий случай".
Зуб мудрости болел все сильнее, но я глушила боль таблетками, потому что денег на лечение теперь просто физически не было.
Моя зарплата была неплохой, но не резиновой. Съем моей собственной квартиры, еда, проезд, помощь отцу с лекарствами – и теперь еще ипотека сестры.
Я оказалась в финансовой яме.
Третий месяц стал решающим.
За три дня до платежа я позвонила Ларисе. Она сбросила.
Я позвонила еще раз. Сбросила и прислала сообщение: "Я занята, у меня вебинар по раскрытию женственности".
Я написала: "Мне нужны деньги на ипотеку. Срочно".
Она ответила голосовым сообщением. Ее голос был тягучим, ленивым, словно она только что проснулась или выпила бокал вина.
– Лен, ну хватит меня терроризировать. Нет у меня сейчас денег. Я вложилась в обучение. Это инвестиция в будущее! Заплати сама, ты же богатая.
"Богатая".
Я посмотрела на свой пустой холодильник, где лежал кусок засохшего сыра и пакет кефира.
Меня прорвало.
Я не стала ей отвечать. Я оделась и поехала к отцу.
В родительской квартире пахло пылью, старостью и лекарствами – этот специфический, сладковатый запах, который въедается в стены.
Отец сидел в своем кресле перед телевизором. На экране кто-то кричал и размахивал руками в политическом ток-шоу.
– Папа, – сказала я с порога, не снимая сапог. – Лариса не платит ипотеку. Уже третий месяц.
Он медленно повернул голову. Его лицо, покрытое серой щетиной, выражало недовольство тем, что его оторвали от телевизора.
– И что? – буркнул он. – Помоги сестре. Трудно, что ли?
– Папа, это почти сто тридцать тысяч за три месяца! Плюс полтора миллиона моего первоначального взноса. Она не дала ни копейки!
Я начала рассказывать ему про ее новые сапоги, которые видела в соцсетях, про рестораны, про "Меркурий".
Я думала, он возмутится. Я думала, он, человек старой закалки, для которого долг был делом чести, позвонит ей и вправит мозги.
Как же я ошибалась.
Лицо отца начало багроветь.
– Ты... – прохрипел он, тяжело поднимаясь с кресла. – Ты считаешь копейки, когда родной человек в беде?
– Это не копейки, папа! Я в долгах! Я зуб не могу вылечить!
– Зуб у нее... – он скривился, словно от зубной боли. – Ленка, ты чего устроила? У сестры сложный период, она себя ищет. А ты, как куркуль, над златом чахнешь.
– Я не чахну, я работаю!
– Вот именно! – он ткнул в меня пальцем. – У тебя работа, карьера, деньги есть. А Лариса одна. У нее душа тонкая, она для высокого создана, а не для того, чтобы с бумажками возиться.
Внезапно меня накрыло воспоминание. Яркое, как вспышка.
Мне пять лет. Мы на даче. Ларисе двенадцать.
Отец несет Ларису на руках через лужу до туалета, потому что у нее "новые сандалики".
– Осторожно, Ларочка, ты у нас как хрустальная ваза, – говорит он с нежностью.
А потом поворачивается ко мне.
– Ленка, чего стоишь? Бери ведро, тащи воду в баню. Ты здоровая, как ломовая лошадь, тебе полезно.
И я тащила. Расплескивая ледяную воду на свои сандалики, которые никому не было жалко.
Всю жизнь я была для них ломовой лошадью. Удобной, безотказной, сильной.
– Не смей, – прошипел отец, подходя ко мне вплотную. От него пахло несвежим бельем и табаком. – Не смей трогать Ларису. Если выгонишь ее – ты мне не дочь.
Внутри что-то оборвалось. Тонкая, натянутая струна, которая звенела все эти годы, наконец, лопнула.
Я посмотрела на него – на этого старого, эгоистичного человека, который любил только одно свое дитя, а второе использовал как топливо.
– Хорошо, – сказала я тихо.
– Что хорошо? – он прищурился.
– Хорошо, что ты это сказал. Теперь у меня развязаны руки.
Я развернулась и вышла из квартиры.
Вслед мне несся его крик: "Что ты задумала, дрянь?!".
Я ехала в новый жилой комплекс, и меня трясло. Не от страха, а от адреналина.
В голове прояснилось. Исчезли сомнения, исчезло чувство вины. Осталась только холодная, злая решимость.
Я позвонила Марине, знакомому риелтору.
– Марина, привет. Мне нужно срочно оценить квартиру для продажи. Да, ту самую, с ипотекой. Ситуация изменилась. Нет, ждать нельзя. Приезжай сегодня, снимешь замеры.
Подъехав к дому, я увидела свет в окнах "моей" квартиры на двенадцатом этаже.
Консьержка посмотрела на меня с подозрением, но я уверенно прошла к лифтам.
У меня был свой комплект ключей. Я не отдала его Ларисе, хотя она настаивала. Интуиция тогда сработала верно.
Я открыла дверь своим ключом, стараясь делать это бесшумно.
В нос ударил тяжелый, спертый запах. Смесь дорогих, приторных благовоний, жареного лука и чего-то кислого, похожего на прокисшее вино.
В прихожей было не пройти. Гора обуви, куртки, валяющиеся на полу пакеты из брендовых магазинов.
Я перешагнула через чьи-то грязные кроссовки сорок пятого размера и прошла в кухню-гостиную.
Картина, которая открылась моим глазам, была достойна кисти карикатуриста.
Лариса полулежала на диване, укрытая моим пледом.
На журнальном столике громоздились коробки из-под пиццы, пустые бутылки вина и пепельница, полная окурков, хотя мы договаривались: в квартире не курить.
Рядом с ней сидел мужик.
Лысоватый, в растянутой майке-алкоголичке и джинсах. Он был без обуви.
На ногах у него были серые носки, и на правом большом пальце зияла огромная дыра, сквозь которую торчал желтый ноготь.
От него несло перегаром так, что можно было вешать топор.
– Ой! – взвизгнула Лариса, увидев меня.
Она дернулась, и бокал с вином, который она держала в руке, опрокинулся. Красное пятно начало стремительно расползаться по бежевой обивке дивана.
– Ленка? Ты чего врываешься без звонка? У нас тут... личная жизнь!
Мужик поспешно подобрал ноги под себя, пытаясь спрятать дырявый носок, и уставился на меня бегающими, водянистыми глазками.
– Личная жизнь, – повторила я, разглядывая пятно на диване. – В моей квартире. За мои деньги.
– Ну началось, – Лариса закатила глаза. – Толик, не обращай внимания, это моя сестра. Она немного нервная, у нее с мужиками проблемы.
Толик, видимо, решил, что опасность миновала, и сально ухмыльнулся:
– Ну, это дело поправимое. Может, даме штрафную?
Меня передернуло от омерзения.
– Вон, – сказала я тихо.
– Чего? – не понял Толик.
– Вон отсюда, – сказала я громче, глядя ему прямо в глаза. – Оба.
Лариса вскочила с дивана. Плед упал на пол, прямо в лужу вина.
– Ты что себе позволяешь? – зашипела она, и ее лицо мгновенно потеряло всю благостность, превратившись в маску злобной фурии. – Ты кого гонишь? Я здесь хозяйка!
– Ты здесь никто, – я достала из сумки документы на квартиру и бросила их на стол, прямо поверх коробок с пиццей. – Читай. Собственник – Елена Григорьевна. Ты здесь даже не прописана.
– Да мне плевать на твои бумажки! – заорала она. – Папа сказал, это моя квартира! Он тебе голову оторвет!
– Пусть попробует. А пока он едет, я вызываю полицию.
Я демонстративно достала телефон.
– У вас пять минут, – сказала я. – Потом я звоню в дежурную часть и говорю, что в моей квартире находятся посторонние. И, судя по запаху, они употребляют что-то запрещенное.
Толик побледнел. Слово "полиция" подействовало на него магически.
Он начал суетливо искать свои кроссовки, бормоча что-то про "непонятки" и "бабские разборки".
– Толя, стой! – крикнула Лариса. – Ты мужик или кто? Поставь ее на место!
Но "мужик" уже шнуровал ботинки в прихожей, стараясь не смотреть в мою сторону. Хлопнула входная дверь.
Мы остались одни.
Лариса стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Ее лицо пошло красными пятнами.
– Ну ты и тварь, Ленка, – прошипела она. – Завидуешь, да? Завидуешь, что я жить умею, а ты – сухарь. У тебя же никого нет. Ни мужа, ни детей. Только эти стены бетонные.
Эти слова должны были меня ранить. Раньше они бы меня убили.
Но сейчас я смотрела на нее и видела не успешную женщину, которой хотела бы стать, а стареющую, жалкую паразитку, которая цепляется за иллюзии.
– Может, и завидую, – спокойно ответила я. – Но жить ты здесь больше не будешь. Собирайся.
– Не буду! – она схватила со стола вазу и швырнула ее в стену. Осколки брызнули во все стороны. – Не уйду! Вызывай своих ментов, пусть меня силой тащат!
– Хорошо, – я нажала кнопку вызова. – Алло, полиция? Мне нужно заявить о незаконном проникновении в жилище...
Она не поверила, что я это сделаю. Она думала, я блефую.
Но когда я начала диктовать адрес, в ее глазах мелькнул настоящий страх.
– Стой! – она подскочила ко мне и выбила телефон из рук.
Он упал на ковер, но вызов не сбросился.
– Я уйду, – прохрипела она. – Уйду! Но проклинать тебя буду до конца дней. Ты сгниешь в одиночестве!
Следующие два часа были адом.
Лариса не просто собирала вещи. Она устраивала погром.
Она швыряла одежду в чемоданы так, словно хотела убить ею кого-то.
Она специально, "случайно" задевала стулья, роняя их.
Она выгребла все из холодильника, даже открытые банки, и свалила их в мусорное ведро, чтобы "тебе ничего не досталось".
Она поливала меня грязью, вспоминая все мои детские промахи, все мои неудачи в личной жизни.
Я стояла у окна и молчала. Я не вступала в диалог. Я просто ждала, когда этот нарыв наконец прорвется и очистится.
Наконец, она вытащила последний чемодан в коридор.
– Ключи, – сказала я.
Она достала связку из кармана и с силой швырнула ее мне в лицо.
Я успела увернуться. Ключи ударились о стену и звякнули, упав на пол.
– Чтоб ты сдохла, – сказала она на прощание.
Дверь захлопнулась.
Я осталась одна в разгромленной, провонявшей квартире.
Сил не было. Руки тряслись мелкой дрожью.
Но расслабляться было рано. Через полчаса должна была приехать Марина.
Я огляделась.
Пятно от вина на диване. Осколки вазы у стены. Пепел на столе. Грязь на полу – следы обуви Толика и Ларисы.
Нужно было привести это место в товарный вид, хотя бы минимально.
Я пошла в ванную, нашла ведро и тряпку. Надела резиновые перчатки, которые чудом сохранились под раковиной.
Я набрала горячей воды, добавила в нее хлорку – много хлорки, чтобы перебить этот запах чужой, неряшливой жизни.
И начала мыть.
Я терла пол с остервенением. Я скребла паркет, словно пыталась содрать с него не только грязь, но и само воспоминание о том, что здесь жила моя сестра.
Хлорка разъедала нос, от нее слезились глаза, но мне это даже нравилось. Это была очищающая боль.
Я выжимала тряпку в ведро, и вода становилась черной.
Вместе с этой грязной водой я выливала в унитаз свои детские обиды, свой страх перед отцом, свое чувство вины.
Когда приехала Марина, квартира уже проветривалась, а пол был чистым, хотя и влажным.
Марина, опытный риелтор с цепким взглядом, быстро обошла комнаты.
Она достала лазерную рулетку, что-то померила, записала в блокнот.
– Лена, буду честной, – сказала она, глядя на пятно на диване, которое я так и не смогла оттереть до конца. – Рынок сейчас стоит. Чтобы продать быстро, придется падать в цене. Сильно.
– Насколько сильно? – спросила я.
– Миллиона на полтора-два ниже того, за что ты брала. Плюс налог, так как владеешь меньше трех лет.
Я быстро посчитала в уме.
Если я продам сейчас, то едва закрою долг перед банком. Мой первоначальный взнос – мои полтора миллиона – сгорят. Я останусь ни с чем.
Ноль. Пустота. Три года работы коту под хвост.
– Продавай, – сказала я твердо.
– Ты потеряешь все накопления, – предупредила Марина.
– Я знаю. Но я куплю себе свободу. Это стоит дороже.
Марина кивнула, не задавая лишних вопросов, и ушла.
Я снова осталась одна.
За окном окончательно стемнело. Дождь превратился в мокрый снег.
В кармане джинсов завибрировал телефон.
Я достала его. На экране высветилось фото отца.
Он звонил уже пятый раз за последний час.
Я знала, что он скажет. Я знала этот текст наизусть.
Сначала будут угрозы. Потом – мольбы. Потом – рассказ о том, как у него болит сердце и как я загоняю его в гроб.
Я смотрела на лицо отца на экране. Раньше один его нахмуренный взгляд заставлял меня съеживаться.
А сейчас я не чувствовала ничего. Только усталость.
Я нажала кнопку сброса.
Зашла в настройки. "Заблокировать контакт".
Потом нашла номер Ларисы. "Заблокировать".
Потом – номера тетки и двоюродной сестры, которые, я уверена, уже знали "страшную правду" о том, как я выгнала бедную родственницу на мороз. "Заблокировать".
В квартире стало тихо.
Только гудение холодильника и шум ветра за окном.
Я пошла на кухню, налила воды в чайник.
Пока он закипал, я села на стул – тот самый, на котором сидела Лариса – и посмотрела на свои руки.
Кожа на пальцах сморщилась от воды и хлорки. Ногти были обломаны.
Но это были мои руки. Руки, которые никому больше ничего не должны.
Я понимала, что завтра начнется бюрократический ад. Сбор справок, показы квартиры, объяснения с банком.
Я понимала, что мне придется экономить на всем ближайшие пару лет, чтобы восстановить финансовую подушку.
Я понимала, что у меня больше нет семьи в привычном понимании этого слова.
Но когда я сделала глоток простого кипятка, мне показалось, что вкуснее я ничего в жизни не пила.
Я огляделась.
В углу стояла забытая Ларисой статуэтка какой-то индийской богини. Я взяла ее и без сожаления бросила в мусорное ведро.
Звук удара пластика о дно ведра прозвучал в тишине как финальная точка.
Я выключила свет и пошла к выходу.
Закрывая дверь на два оборота, я впервые за три месяца почувствовала, как расправляются плечи.
Где-то там, внизу, был холодный, мокрый ноябрь.
Но я знала, что справлюсь.
Я лошадь. Я сильная.
Только теперь я буду везти свой собственный воз, а не чужую карету с принцессой.
И эта мысль грела лучше любого отопления.
***
ОТ АВТОРА
Иногда нам кажется, что терпение – это добродетель, но чаще всего это просто ловушка, в которую мы сами себя загоняем. Эта история для меня не про деньги и не про квартиру, а про тот самый момент истины, когда понимаешь: быть удобной для других – значит предавать себя, и никакие родственные связи не оправдывают использование человека как расходный материал.
Очень надеюсь, что решимость героини нашла отклик в вашей душе. Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы не потерять нас в ленте и не пропустить новые жизненные рассказы, приглашаю вас присоединиться к нашему теплому кругу читателей – обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать.
Тема семейных границ всегда острая и болезненная, но о ней нужно говорить. Если вас затронул этот рассказ, предлагаю почитать и другие истории из рубрики "Трудные родственники".