Глава 10. Последняя молитва Империи
Константинополь. Влахернский дворец. Март 1453 года.
Город не умирал — он угасал, словно свеча, в которой выгорел почти весь воск. Чума обходила эти древние стены стороной, голод ещё не сжимал горло костлявой рукой, но в воздухе уже висело нечто более страшное.
Запах. Непередаваемый аромат тлена и безнадежности. Он поднимался от сырых подвалов, сочился сквозь трещины в мраморных плитах форумов, полз змеей в покои патрициев и лачуги бедняков. Это был запах страха. Липкого, холодного, всепроникающего.
Император Константин XI Драгаш стоял на открытой галерее Влахернского дворца. Ветер с Босфора трепал полы его плаща, но Василевс не чувствовал холода. Его взгляд был прикован к горизонту, где серое небо сливалось со свинцовой водой.
Пустота.
Ни наполненных зерном пузатых венецианских галер, ни стремительных генуэзских каракк, чьи трюмы были бы набиты солдатами. Лишь чайки кричали над волнами, предвещая шторм.
— Они не придут, Лука, — голос Императора прозвучал тихо, почти шелестом, но в тишине дворца он показался громом. — Запад забыл нас.
За спиной правителя безмолвной тенью замер Лука Нотарас. Великий дука, второй человек в Империи, обладатель огромных богатств и острого, как бритва, ума. Человек, который ненавидел латинян едва ли не больше, чем боялся османов.
— Европа не просто забыла, мой Василевс. Она глуха, — ответил Нотарас, медленно поглаживая густую, тронутую сединой бороду. — Римский Папа торгуется за наши души, словно ростовщик на базаре. Он требует не союза, но подчинения. Унии.
Великий дука сделал шаг вперед, его голос наполнился ядом:
— Понтифик желает, чтобы мы предали веру отцов. Продали Истину ради призрачной надежды на спасение тел.
Константин резко развернулся. На его благородном, изможденном бессонницей лице застыла гримаса боли. Глубокие морщины пролегли у глаз — следы бесконечных дум о судьбе Города.
— А что нам остаётся, Лука?! — воскликнул Драгаш, сжимая перила так, что побелели костяшки. — Мехмед уже здесь! Его армия подобна саранче. А его пушка... Разведчики доносят, что от её грохота дрожит земля за десять миль, а ядра весят больше, чем всадник вместе с конём!
Император подошел к советнику вплотную:
— У нас всего пять тысяч греков, Лука! Пять тысяч защитников на двадцать миль обветшалых стен! Если Папа даст нам людей, я не просто подпишу унию. Я поцелую его туфлю. Я продам душу дьяволу, лишь бы Константинополь выстоял!
— Народ не простит этого, — холодно, словно приговор, произнес Нотарас. — Люди плюют вслед кардиналу Исидору. Монахи на площадях кричат, что лучше принять мученический венец православными, чем жить вероотступниками-католиками.
Нотарас подошел к краю балкона, с презрением глядя на раскинувшийся внизу город, погруженный в утренний туман.
— Знаете, что говорят на рынках, Повелитель? — прошептал он. — Они говорят: «Лучше увидеть в городе царствующую турецкую чалму, чем латинскую тиару».
Константин закрыл глаза. Силы покидали его. Его собственный народ, его советники, его Церковь — все они выбрали гордыню вместо спасения.
— Значит, мы погибнем, — выдохнул Император. — Но мы уйдем в вечность, сражаясь.
В этот момент туман над Золотым Рогом дрогнул. Сквозь белесую пелену, разрезая волны, в гавань входили два корабля. На их мачтах не было пурпурных императорских орлов. Ветер развернул полотнища с красным крестом Святого Георгия.
Флаги Генуи.
Сердце Константина пропустило удар. Неужели молитвы услышаны?
— Это не папский флот, — прищурился Нотарас, вглядываясь в даль. — Это наемники. Частная армия.
Час спустя двери тронного зала распахнулись. Вошел человек, закованный в миланские латы, сияющие в свете факелов, как зеркало. Он снял шлем, тряхнул густой гривой темных волос и улыбнулся широко и дерзко — так улыбаются, идя на пир, а не на собственные похороны.
Джованни Джустиниани Лонго. Генуэзский кондотьер. Имя этого профессионала войны гремело от солнечной Италии до сурового Крыма.
Он привез с собой 700 солдат. Семьсот профессионалов против стотысячной орды Мехмеда. Капля в море. Но Джустиниани держался так, будто за его спиной стоял легион небесных ангелов.
— Ваше Величество, — генуэзец склонился в поклоне. В этом движении не было подобострастия придворного, лишь уважение воина к воину. — Я слышал, у вас возникли небольшие проблемы с ремонтом забора?
Впервые за многие месяцы губы Константина тронула слабая улыбка.
— Стены Феодосия действительно немного... обветшали, синьор Джустиниани.
— Камень крепок лишь тогда, когда крепки люди, стоящие на нем, — серьёзно ответил кондотьер, выпрямляясь. — Я привез вам лучших арбалетчиков и военных инженеров. Мы залатаем дыры. Мы заставим турка дорого заплатить за каждый шаг к этим стенам. Но у меня условие: мне нужна полная власть над обороной.
— Вы получите её, — не раздумывая, ответил Император. Он снял с пальца перстень. — Спасите мой Город, Джованни, и я отдам вам остров Лемнос.
Джустиниани кивнул, принимая дар. В глубине души он не верил в победу — он был слишком опытен и умен для иллюзий. Но он верил в славу. И оборона Константинополя обещала стать самой легендарной битвой в истории человечества.
Лагерь Османов. Холм Малтепе. 5 апреля 1453 года.
Султанский шатер возвышался на холме, словно хищная птица, готовая к броску. Он стоял прямо напротив ворот Святого Романа — самого уязвимого места в древней кладке византийской обороны.
Мехмед II не спал. Юный Султан стоял у входа в шатер, скрестив руки на груди. Его темные глаза жадно впитывали вид огней Константинополя.
Город светился во тьме, словно последний драгоценный камень на истертом черном бархате ночи. Манил. Дразнил. Звал.
Вокруг, насколько хватало глаз, расстилалось море огней. Костры его армии. Сто двадцать тысяч человек. Янычары, закованные в кольчуги сипахи, легкая кавалерия акынджи, фанатичные добровольцы-гази, пришедшие ради священного джихада и богатой добычи.
Воздух вибрировал. Гул голосов, ржание тысяч коней, лязг железа, молитвы — этот звук напоминал дыхание океана перед разрушительным штормом.
— Он прекрасен, не правда ли, мой Повелитель? — голос Заганос-паши прозвучал из темноты бархатно и вкрадчиво.
Мехмед даже не обернулся. Он продолжал смотреть на купол Святой Софии, едва различимый в ночи.
— Он высокомерен, Заганос. Посмотри на эти стены. Они словно говорят мне: «Мы стояли тысячу лет, мальчишка, и простоим ещё тысячу». Они смеются над нами.
— Завтра смех стихнет, — жестко произнес паша, подходя ближе. — «Базилика» уже на позиции. Урбан клянется Аллахом, что первый же выстрел разбудит даже мертвых на том берегу Мраморного моря.
— А что Халил? — коротко бросил Мехмед, упоминая Великого Визиря.
— Старик молится. Или строчит письма грекам, — усмехнулся Заганос. — Он все ещё надеется, что вы одумаетесь. Что Константин заплатит выкуп, и мы уйдем, поджав хвосты.
Лицо Мехмеда отвердело, превратившись в маску из камня.
— Я уйду отсюда только в двух случаях, — тихо, но с пугающей решимостью произнес он. — Либо я войду в этот город как Фатих — Завоеватель. Либо меня внесут в него как мертвеца. Третьего не дано.
К шатру приблизились двое стражников-янычар. Они грубо волокли под руки человека в грязной, порванной рясе. Греческий монах-перебежчик. Его глаза бегали, руки дрожали.
— Говори, — приказал Мехмед, даже не повысив голоса. Власть в его тоне заставила пленника рухнуть на колени.
Монах пополз вперед, пытаясь поцеловать сапоги Султана:
— О Великий Падишах! Солнце Востока! Город в ужасе. Воды в цистернах едва хватит на полив, еды — на месяц, не больше. Но самое главное... — он захлебнулся воздухом, — они грызутся, как бешеные псы!
— Кто?
— Греки и латиняне! — зашептал перебежчик, брызгая слюной. — Нотарас ненавидит венецианцев. Генуэзцы из Галаты ведут двойную игру, продавая зерно и вам, и нам. Народ проклинает Императора за унию с Папой! В Святой Софии начали служить литургию по католическому обряду... Многие греки теперь обходят храм стороной, называя его оскверненным вертепом!
Мехмед медленно кивнул. Уголок его губ дрогнул.
— «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит», — процитировал он слова пророка Исы, чем поверг монаха в изумление.
— Дайте ему кошель с золотом и выгоните прочь, — бросил Султан страже.
Когда предателя увели, Мехмед снова повернулся к мерцающему городу.
— Они уже победили сами себя, Заганос. Нам осталось лишь выбить дверь плечом.
Утро 6 апреля 1453 года.
Рассвет был кроваво-красным. Солнце с трудом пробивалось сквозь густую дымку тумана, окрашивая воды Босфора в цвет вина.
На стенах Константинополя замерли защитники. Их было катастрофически мало. На каждого солдата приходилось по несколько метров кладки — пустота зияла между людьми.
Джустиниани, не зная усталости, метался по парапету.
— Проверить тетивы! Стрелы к бою! Не спать! — его голос гремел, вселяя уверенность в перепуганных ополченцев.
Император Константин занял пост на башне у ворот Святого Романа. Сегодня на нем не было пурпурного плаща, лишь простые, побитые в боях доспехи. Он не хотел быть мишенью. Он хотел быть солдатом.
Василевс смотрел на поле перед стенами и видел конец своей эпохи.
Османская армия выстроилась в безупречный боевой порядок. Бесконечные ряды белых войлочных шапок янычар. Лес копий, уходящий за горизонт. Море знамен с полумесяцами, колышущихся на ветру.
А в центре, на специально построенном гигантском деревянном помосте, возвышалась ОНА.
БАЗИЛИКА.
Чудовищное черное жерло пушки смотрело прямо на ворота, словно глаз циклопа. Вокруг суетились сотни людей инженера Урбана, заряжая монстра порохом и камнем.
Внезапно над османским лагерем разнесся единый, пронзительный, многоголосый клич муэдзинов. Призыв к утреннему намазу.
Сто двадцать тысяч человек, как один организм, опустились на колени, касаясь лбом земли. Тишина, нарушаемая лишь шелестом одежд и словами молитвы.
Это зрелище было страшнее любого оружия. Единая воля. Единая вера. Единый порыв, сметающий всё на своем пути.
— Господи помилуй... — побелевшими губами прошептал Константин, осеняя себя крестным знамением.
Намаз закончился. Армия встала. Земля, казалось, содрогнулась под их ногами.
Мехмед выехал вперед на белоснежном жеребце. Он медленно поднял руку.
Урбан поднес факел к затравке.
Секунда тишины растянулась в вечность.
ВСПЫШКА.
Грохот. Такой силы, что, казалось, небеса раскололись надвое. Птицы замертво падали с неба от ударной волны.
Гигантское каменное ядро весом в полтонны с диким, нечеловеческим воем врезалось в стену рядом с воротами.
Древняя кладка, простоявшая тысячу лет, видевшая расцвет и величие Рима, разлетелась брызгами каменной крошки и пыли. В теле стены появилась первая, уродливая, зияющая рана.
Джустиниани, стряхивая с себя известковую пыль, заорал так, что на шее вздулись жилы:
— Раствор! Камни! Живее, дьявол вас побери! Мы заделаем это! Несите фашины!
Но тут ударила вторая пушка. Затем третья. Земля заходила ходуном.
Началась музыка войны. Симфония разрушения.
Мехмед смотрел на поднимающиеся над городом облака серой пыли. В его душе не было ни радости, ни злорадства. Он чувствовал лишь холодное, расчетливое удовлетворение хирурга, приступившего к сложной, болезненной, но необходимой операции по ампутации гнилой конечности.
— Стучитесь, — прошептал Султан, глядя, как рушатся зубцы башен, — и вам откроют.
Осада началась. История замерла, чтобы перевернуть страницу.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.