Глава 8. Богазкесен - разрезающее горло
Эдирне. Султанский дворец. Весна 1451 года.
Весна ворвалась в Румелию стремительно, хищно. Тёплые ветры срывали с горных вершин белые снежные шапки, превращая дороги в бурлящие потоки грязи. Природа просыпалась, жаждая жизни.
Но в тронном зале дворца в Эдирне царила вечная, ледяная зима.
Мехмед сидел на высоком троне, подперев щеку кулаком. Монотонный голос главного казначея звучал как надоедливое жужжание осенней мухи.
— ...доходы от провинции Сарухан снизились на три тысячи акче, мой Повелитель. В то же время расходы на янычарский корпус выросли...
Цифры, налоги, подати. Всё это пролетало мимо, не касаясь разума молодого султана. Его взгляд, тёмный и неподвижный, был устремлён в пустоту.
Но в этой пустоте он видел не стены дворца, а бирюзовые воды Босфора, сжимающиеся, словно горлышко кувшина. Там, где Европа почти целует Азию.
Внезапно тяжёлые дубовые двери распахнулись. Громкий удар посоха церемониймейстера разорвал тишину, заставив казначея умолкнуть на полуслове.
— Послы Римского Императора Константина Драгаша!
Уголок рта Мехмеда едва заметно дрогнул. «Наконец-то. Сами пришли в ловушку».
Они вошли. Не так, как венгры семь лет назад — с грохотом кованых сапог и звоном шпор. Ромеи двигались мягко, почти бесшумно, шурша дорогими шелками, словно змеи, скользящие в высокой траве перед броском.
Их лица были густо напудрены, скрывая бледность, бороды тщательно напомажены, а в глазах... в глазах читалась та самая извечная византийская смесь высокомерия и липкого страха, которую Мехмед презирал больше всего на свете.
Главный посол, логофет с хитрым, заострённым лицом, отвесил поклон. Глубокий, но ровно настолько, чтобы не уронить достоинства угасающей империи.
— Великий Падишах, — начал он. Его османский был безупречен грамматически, но этот тягучий, сладковатый греческий акцент заставлял скулы Мехмеда сводить от раздражения. — Мой господин, Базилевс Константин, шлёт тебе приветствия и скорбит вместе с тобой по поводу кончины твоего отца, великого Мурада.
— Твой господин добр, — голос Мехмеда прозвучал сухо, как треск сухой ветки. — Но вы стоптали немало сапог по весенней грязи не только ради слов утешения. Говорите дело.
Посол выпрямился, расправив плечи. Он медленно обвёл взглядом присутствующих визирей, задержавшись на Великом визире Халиле-паше, словно ища у того немой поддержки. Халил сидел неподвижно, опустив глаза в пол, как и было приказано заранее, но его пальцы нервно теребили край халата.
— Верно, Падишах, — голос грека налился уверенностью. — Мы пришли напомнить о долге. О выплатах на содержание твоего дяди, шехзаде Орхана.
Мехмед подался вперёд, его глаза сузились.
— Разве я не плачу? Разве золото не течет в ваши сундуки рекой, пока мой народ считает каждый медный акче?
— Выплаты задерживаются, — с наглой ухмылкой заявил посол. Теперь он чувствовал себя хозяином положения. — Содержание принца османской крови — дело весьма затратное. Орхан привык к роскоши, достойной султана. К тому же...
Грек сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. Он искренне полагал, что держит молодого волка за горло.
— ...к тому же, Орхан очень популярен среди твоих подданных. Многие анатолийские беи пишут ему тайные письма. Они спрашивают: «Когда же истинный Султан вернется домой?».
В зале повисла мёртвая, звенящая тишина. Визири затаили дыхание. Старый Заганос-паша стиснул рукоять кинжала так, что побелели костяшки. Это был уже не дипломатический шантаж. Это была открытая угроза гражданской войны.
Мехмед медленно, плавно поднялся. Он спустился с тронного возвышения, шаг за шагом, пока не оказался лицом к лицу с послом. Ромей, не выдержав тяжести этого взгляда, невольно отступил на полшага.
— Ты угрожаешь мне, посол? — голос Султана был тихим, почти ласковым, но от этой ласки веяло могильным холодом.
— Я лишь передаю слова Императора... — посол попытался сохранить остатки достоинства, но голос его предательски дрогнул.
— Если выплаты не будут удвоены... мы не сможем больше удерживать Орхана в стенах Города. Мы будем вынуждены... отпустить его.
Мехмед рассмеялся. Это был не весёлый смех юноши. Это был лающий, хриплый смех хищника, который видит, как глупая овца сама заходит в его логово.
— Отпустить его? — переспросил он, резко прекратив смеяться. — Ты думаешь, я боюсь Орхана? Ты думаешь, я боюсь вас?
Резким движением, нарушая все мыслимые законы дипломатии, Мехмед схватил посла за дорогой шёлковый воротник и рывком притянул к себе. Их лица оказались так близко, что грек почувствовал жаркое дыхание властелина.
— Слушай меня внимательно, грек. И передай своему Императору каждое моё слово. Мой отец был человеком мира. Он платил вам, чтобы вы сидели тихо, как мыши под веником. Но я — не мой отец.
Мехмед с силой оттолкнул посла. Тот едва устоял на ногах, путаясь в длинных полах одеяния.
— Вы хотите золота? Вы его не получите. Ни одной монеты! Вы хотите выпустить Орхана? Выпускайте! Пусть приходит! Я встречу его. И я встречу твоего Императора. Но не с золотом в руках. А с железом.
— Это... это война? — прошептал посол, бледнея до синевы.
— Это конец вашего мира, — отрезал Мехмед. — Убирайтесь! Вон из моего дворца! И скажите Константину: пусть он запрёт ворота своего города на все засовы. Потому что я иду. И я не буду стучаться. Я выбью дверь вместе со стеной.
Когда послы, спотыкаясь от страха и унижения, выбежали из зала, Мехмед резко повернулся к своим пашам. Его грудь тяжело вздымалась.
— Халил! — рявкнул он.
Старый визирь вздрогнул, словно от удара хлыстом.
— Да, мой Султан?
— Ты слышал их? Они думают, что мы слабы. Они думают, что могут доить нас, как старую корову. Больше этого не будет. Никогда.
Мехмед быстрым шагом подошёл к огромному столу, где была разложена карта.
— Заганос!
— Я здесь, мой Повелитель! — албанец вышел вперёд. Его глаза горели фанатичным азартом, он ждал этого приказа всю жизнь.
— Собирай лучших каменщиков. Собирай плотников, кузнецов, землекопов. Тысячу! Нет, пять тысяч! Мы едем на Босфор.
— Что мы будем строить, мой Султан? Дворец? Мечеть?
Мехмед ткнул пальцем в карту, в самое узкое место пролива, прямо напротив старой крепости Анадолухисар, построенной его прадедом Баязидом.
— Мы построим замок, Заганос. Не просто крепость. Мы построим нож, который перережет им глотку.
***
Берег Босфора. Лето 1452 года.
Жара стояла невыносимая. Солнце, казалось, сошло с ума, пытаясь расплавить сами камни. Воздух дрожал над водой, искажая очертания противоположного берега.
Но на европейском берегу Босфора, в месте, которое греки издревле называли Лемокопия, кипела работа, какой эти холмы не видели со времен античных богов.
Тысячи людей, словно огромный муравейник, сновали вверх и вниз по крутому склону. Стук молотков, скрежет пил, грохот падающих камней и крики надсмотрщиков сливались в единый, непрерывный гул, который был слышен даже в Азии.
Мехмед не прятался в прохладном шёлковом шатре. Он был там, в самом центре хаоса, среди пыли и известковой крошки.
Одетый в простую рабочую тунику, мокрую от пота, с закатанными рукавами, он стоял над огромным чертежом, разложенным прямо на плоском валуне.
— Эта башня, — он резко ударил ладонью по пергаменту, — башня Халила-паши. Она должна быть самой мощной. Стены в двадцать футов толщиной! Чтобы ни одно ядро не могло их пробить.
Халил-паша, стоявший рядом, судорожно вытирал пот с лица шёлковым платком. Он ненавидел эту стройку. Он ненавидел эту липкую жару, пыль, скрипящую на зубах. Но больше всего он ненавидел то, что эта крепость означала.
— Повелитель, — прохрипел он, пытаясь перекричать шум стройки. — Это безумие. Мы строим на земле ромеев. Это прямое нарушение мирного договора! Император Константин в ярости. Он шлёт гонцов каждый день.
— И что он говорит? — небрежно бросил Мехмед, проверяя отвесом кладку новой стены.
— Он говорит, что эта земля принадлежит Византии. Он требует прекратить стройку. Он... угрожает.
Мехмед рассмеялся, отбрасывая отвес в сторону. В его глазах сверкнули опасные искры.
— Угрожает? Чем? Своими стенами, которые рассыпаются от старости, стоит лишь чихнуть? Своими наемниками, которым он платит фальшивой монетой?
Он повернулся к проливу. Мимо, подгоняемый быстрым течением, величаво проплывал венецианский торговый корабль. Моряки с палубы с опаской и любопытством смотрели на растущие с невероятной скоростью стены.
— Смотри, Халил, — голос Мехмеда стал глубже. — Видишь этот пролив? Это горло Константинополя. Через него они дышат. Через него им везут зерно из Крыма, рабов с Кавказа, помощь из Генуи.
Он медленно поднял руку и сжал её в кулак, словно перекрывая невидимый поток воздуха.
— Я сжимаю это горло. Моя крепость, Румелихисар, и крепость деда на том берегу, станут челюстями стального капкана. Ни один корабль, ни одна лодка, ни одна щепка не пройдёт здесь без моего дозволения. Я назову эту крепость Богазкесен.
— «Разрезающий пролив»? — переспросил Заганос-паша, подходя с кувшином ледяной воды.
— «Разрезающий горло», — жестко поправил Мехмед. — Потому что именно это мы и делаем. Мы душим их. Медленно. Неотвратимо.
В этот момент к ним подвели группу людей. Это были греки — крестьяне из соседней деревни. Оборванные, испуганные, они жались друг к другу. Начальник стражи грубо подтолкнул вперед старейшину.
— Мой Султан, — доложил ага. — Эти неверные мешают работе. Они пришли жаловаться, что наши строители разобрали на камни старую, разрушенную церковь святого Михаила. Они пытались остановить повозки, кидали камни в рабочих.
Мехмед медленно перевёл взгляд на крестьян. В его глазах не было ни жалости, ни гнева. Только холодный расчёт. Сейчас он был не просто правителем. Он был архитектором великой войны. И любой, кто мешал его плану, был не человеком, а досадным препятствием. Камнем на дороге, о который может споткнуться конь истории.
— Они мешают Великому Делу, — голос прозвучал как приговор. — Они задерживают стройку. А время — это единственное сокровище, которого у нас нет.
Он кивнул начальнику стражи.
— Устранить помеху.
Халил-паша побелел.
— Повелитель! Это же простые жители! Это вызовет гнев...
— Гнев кого? — резко перебил Мехмед, сверля визиря взглядом. — Императора? Папы Римского? Бога?
Он подошёл к самому краю строящейся стены и посмотрел вниз, на бурлящие воды Босфора.
— Пусть гневаются. Пусть кричат. Пусть проклинают меня на всех языках мира. Их гнев — это всего лишь ветер, который гонит пыль. А мои стены — это камень. И камень всегда побеждает ветер.
Судьба несчастных была решена мгновенно. Спустя час на стройке воцарилась зловещая дисциплина. Больше никто не смел жаловаться. Это был жестокий, но ясный знак для всех: игры кончились. Началась новая эра.
Строительство шло с нечеловеческой скоростью. Мехмед установил правило: каждая башня носила имя одного из визирей, и визирь отвечал за неё головой и кошельком. Заганос, Саруджа, Халил — они соревновались друг с другом, подгоняя рабочих кнутами и щедрым золотом.
Через четыре месяца, когда первые холодные осенние дожди начали хлестать по Босфору, крепость была готова.
Она возвышалась на холме, грозная, хищная и неприступная. Три огромные башни, соединённые мощными стенами, напоминали когти гигантского зверя, впившиеся в европейский берег. Сверху, если смотреть с небес, очертания стен складывались в священную арабскую вязь: имя Пророка и имя Султана — Мухаммед.
Мехмед стоял на самой высокой башне, кутаясь от ветра в подбитый мехом плащ.
Внизу, в бойницах у самой воды, канониры уже устанавливали первые пушки. Не те гигантские монстры, о которых он мечтал в своих снах, но достаточно мощные орудия, чтобы разнести в щепки борт любого судна.
— Заганос, — не оборачиваясь, позвал он.
— Я здесь, мой Бей.
— Видишь тот корабль?
Мехмед указал рукой на венецианскую галеру под командованием капитана Антонио Риццо. Корабль нагло шёл по середине пролива, расправив паруса, игнорируя требование спустить их в знак приветствия новой власти.
— Капитан думает, что море всё ещё принадлежит Республике Святого Марка, — усмехнулся Заганос. — Прикажете дать предупредительный залп поверх мачт?
— Нет, — Мехмед хищно улыбнулся, и в этой улыбке была сама смерть. — Предупреждения были раньше. Теперь — только уроки. Топи его.
— Огонь! — взревел Заганос.
Грохнул выстрел, от которого содрогнулась земля. Облако едкого дыма заволокло берег. Тяжелое каменное ядро, с жутким воем прочертив дугу в сером небе, врезалось точно в борт галеры.
Треск ломающегося дерева был слышен даже на вершине башни. Корабль накренился, словно подбитая птица, и начал стремительно уходить под воду.
Мехмед бесстрастно наблюдал, как маленькие фигурки людей прыгают в ледяную ноябрьскую воду, пытаясь спастись.
— Это послание, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от тонущего судна. — Послание Константину. Послание Венеции. Послание всему миру.
Он резко развернулся к своим пашам, его плащ взметнулся, как крылья черного орла.
— Босфор закрыт. Константинополь отрезан от мира. Теперь он один, в полной темноте. И мы — те, кто погасил свет.
Халил-паша смотрел на своего молодого Султана и чувствовал, как холодный ужас сковывает сердце. Пути назад больше нет. Этот юноша, этот «мальчик», которого он так надеялся контролировать, только что объявил войну всему христианскому миру.
И он, Великий Визирь, теперь был заперт в одной клетке с этим безумным, гениальным волком.
Мехмед спустился со стены быстрым, пружинистым шагом. Он прошёл мимо пушек, ещё дымящихся после выстрела, мимо солдат, которые приветствовали его восторженным рёвом.
Он легко вскочил в седло своего вороного жеребца и в последний раз оглянулся на свое творение.
Богазкесен. Разрезающий горло.
— Мы возвращаемся в Эдирне, — бросил он, натягивая поводья. В его глазах горел огонь, который мог сжечь империи. — Мастер Урбан уже должен ждать меня.
Конь нетерпеливо перебирал ногами.
— Нам нужно отлить пушку, Халил. Такую, голос которой заглушит гром небесный. И которая откроет нам ворота в Вечность.
Он ударил коня пятками и поскакал прочь, оставляя за спиной новую крепость и старый мир, который уже начал рушиться.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.