Мысль «я убью кого-нибудь» родилась у Кати в тот момент, когда она нащупала на своей зубной щетке чужой волос.
Длинный. Русый. Вплетенный между щетинок, будто змеиный след.
Она застыла, не в силах оторвать взгляд. Утро начиналось так хорошо. Тишина. Первые лучи в окне. Кофе, который она собиралась сварить себе одной — крепкий, горький, без сахара. Ее маленький ритуал. Пятнадцать минут до того, как проснется дом и снова начнется… это. И вот. Этот волос.
Она медленно, почти церемониально, положила щетку на край раковины. Рука дрожала. Всего один волос. А ощущение — будто ее ограбили и осквернили. Вот тут. В ее же ванной.
Дверь со скрипом открылась.
— Ой, Кать, ты уже поднялась? — на пороге стояла Алина, сестра Дмитрия. В одной из его старых футболок, под которой явно ничего не было. — Я вчера поздно приехала, ты уже спала. Мы с Ларисой Петровной тебя беспокоить не стали.
Катя не ответила. Она смотрела на Алину, на ее растрепанные волосы. Тот самый оттенок.
— Что ты? — Алина фривольно потянулась, демонстрируя худое юное тело. — Не выспалась? У меня, кстати, закончилась паста. Твоей пользуюсь, ты не против? Классная, кстати, отбеливает.
Она протянула руку к щетке Кати.
— Не трогай.
Тихий, хриплый голос.
Алина замерла с протянутой рукой, брови поползли вверх.
— Чего такого? Щетка золотая?
— Она моя, — Катя не смотрела на нее, она смотрела на тот волос. — И паста моя. И ванная… моя.
— Ну ты даешь! — Алина фыркнула, но руку убрала. — Прямо царица Нефертити. В доме своего брата погостить не могу? Мама сказала…
— Лариса Петровна, — Катя перебила ее, наконец подняв глаза, — здесь не живет.
Она вышла из ванной, оставив Алину с разинутым ртом. В ушах стучало. В висках. Катя прошла на кухню, машинально поставила чайник. Руки сами совершали привычные движения: ложка, чашка, банка с кофе. А голова была пуста, кроме одной, едкой, как кислота, мысли: «Хватит».
Это не было громкое «ХВАТИТ!», с которым человек бьется в истерике. Нет. Это было тихое, холодное, окончательное. «Хватит». Как щелчок замка.
Она только что провела границу. Зубной щеткой. Смешно. До слез смешно. Но это был ее Рубикон. Перейдя его, она уже не могла сделать вид, что ничего не произошло.
Из спальни вышел Дмитрий. Помятый, в растянутых спортивных штанах. Он подошел сзади, обнял ее за талию, прижался губами к шее.
— Доброе, котик. А где мой завтрак?
Она застыла. Раньше это «котик» заставляло ее таять. Сейчас оно звучало как кличка для ручного, домашнего животного. Накормить, приласкать, не мешать.
— Чайник скоро закипит, — сказала она, не оборачиваясь. — Сделаешь себе яичницу.
Он отстранился, удивленный.
— Яичницу? Я же на работу. У меня совещание в десять.
— А у меня, — она медленно повернулась к нему, — в одиннадцать. Сдача проекта. Сегодня — дежурство.
Дмитрий смотрел на нее, пытаясь понять — это шутка? Он моргнул, почесал затылок.
— Ну… ладно. Только я не умею так.
— Научишься, — Катя взяла свою чашку с кофе и пошла в гостиную. — Или останешься голодным. Выживешь как-нибудь.
Она села на диван, укуталась в плед и посмотрела в окно. Сзади доносилось возмущенное ворчание Алины: «Дима, она что, рехнулась? Я у тебя в гостях, а меня из-за щетки чуть с позором выгнали!»
А потом голос Дмитрия, заискивающий, примиряющий:
— Алин, ну не кипятись. У Кати работа, нервы… Она не хотела тебя обидеть. Сейчас все утрясем.
«Утрясем». Его любимое слово. Не решить, не прекратить, а утрясти. Уплотнить еще одну проблему в их общую жизнь, как грязное белье в и без того переполненный шкаф.
Катя закрыла глаза. Она пила свой кофе. Горячий. Горький. Ее.
И тут зазвонил телефон. Не ее, а домашний, стационарный. Туда звонил только один человек.
Дмитрий со сковородкой в руке бросился к аппарату.
— Мам? Да, все в порядке… Слушаю…
Катя не двигалась. Она сидела спиной к нему и слушала. Чайник на плите зашипел, закипел.
— Да, Алина вчера добралась… — Дмитрий помолчал, слушая. — Что? Надолго? Мам, ты же говорила, что она на пару дней, пока…
Пауза стала длиннее. Катя увидела отражение в окне, как Дмитрий потер лоб.
— Ну, я не знаю… Надо с Катей посоветоваться… Квартира-то не резиновая…
Еще пауза. И его голос снова изменился. Стал виноватым, подобострастным. Таким, каким он говорил только с матерью.
— Да нет, я не это имел в виду… Конечно, семья важнее… Ладно, поговорим. Да, я ей передам.
Он положил трубку. На кухне повисло тяжелое молчание. Прерываемое только бульканьем воды.
— Катя… — Дмитрий подошел к проему гостиной. Он мял в руках прихватку. — Это звонила мама.
— Я догадалась.
— Там… с Алиной ситуация. Ей негде жить. Та квартира, которую она снимала… хозяин продал. И она на мели. Мама предлагает… ну… чтобы она пожила у нас. Несколько месяцев. Пока не встанет на ноги.
Катя медленно, очень медленно повернулась. Она смотрела на мужа. На его испуганные, бегающие глаза. На его руки, сжимающие прихватку, как щит. Она смотрела на Алину, которая стояла за его спиной с торжествующим, хищным выражением на лице.
«Свекровь решила заселить сестру».
Решение созрело мгновенно. Окончательно. Без колебаний.
— Катя? — Дмитрий сделал шаг вперед. — Ты как? Ну? Что скажешь?
Она поставила пустую чашку на стол. Ровно. Без единого стука.
— Я скажу, — ее голос был тихим, но абсолютно твердым. Он резал воздух, как стекло. — Но сначала — убери этот чужой волос с моей зубной щетки. А потом поговорим.
Она встала и пошла в спальню собираться на работу, оставляя их в оглушительной тишине.
Тишина, которую Катя оставила за собой, длилась ровно до того момента, пока она не вышла из спальни, одетая для работы. Темный костюм, собранные волосы, капля духов за ушами — ее доспехи.
В кухне царило оживление. Дмитрий, бледный, жарил яичницу. Алина, надувшись, резала хлеб, швыряя ломти в тарелку с таким видом, будто рубила головы. Воздух был густым, как кисель, от их молчаливой ненависти.
Катя прошла мимо, к кофемашине, чтобы сделать второй эспрессо. Ей было нужно что-то горячее и горькое, чтобы прожечь комок гнева в груди.
— Катя, — начал Дмитрий виноватым тоном, не поворачиваясь от плиты. — Давай не будем доводить до абсурда. Мама просто предложила…
— Предложение я услышала, — спокойно перебила она. Залила в аппарат воду. Нажала кнопку. Агрессивное урчание машины заполнило кухню. — И я готова его обсудить. Все вместе. Как взрослые люди.
Алина фыркнула.
— Обсудить? Ты мне устроила истерику из-за щетки!
Катя медленно повернулась к ней. Улыбка, которую она натянула на лицо, была холодной и безжизненной, как экран выключенного телефона.
— Истерика — это когда кричат и бьются в конвульсиях. Я просто констатировала факт. Но если ты хочешь обсудить правила гигиены — давай, включим это в повестку.
Дмитрий сгреб яичницу на тарелку и потушил конфорку. Пламя шипящее угасло.
— Какую еще повестку? Хватит уже! Я между молотом и наковальней!
— Вот именно, — Катя подошла к кухонному столу и положила свой телефон в центр. — Чтобы никто ни на кого не давил и ни под кого не подстраивался, давайте вести протокол.
Она разблокировала экран, нашла иконку диктофона. Палец завис над большой красной кнопкой.
Лицо Дмитрия вытянулось.
— Ты это… что собираешься делать?
— Записывать наше обсуждение, — голос Кати был ровным, как пол. — Чтобы потом не было «я не говорил», «ты не так поняла» и «это все она выдумала». Публичная оферта, так сказать. В кругу семьи.
Она нажала кнопку. На экране поплыли красные барашки звуковой волны.
— Итак, — Катя села на стул, положила руки на стол. Сложила их в замок. Поза деловых переговоров. — Заседание открыто. Присутствуют: собственник квартиры, Екатерина Сергеевна Миронова. Ее супруг, Дмитрий. И его сестра, Алина. Вопрос на повестке: незапланированное вселение Алины на неопределенный срок в квартиру Мироновой. Лариса Петровна, инициатор предложения, на связи заочно. Дмитрий, — она повернулась к мужу, — как зарегистрированный в этой квартире, прошу тебя озвучить предложение стороны твоей матери. Полностью и с аргументацией.
Ошеломленный Дмитрий смотрел то на нее, то на телефон. Он был бледен, как его же яичница.
— Катя… это же бред… Выключи эту хрень…
— Это не «хрень», — отрезала она. — Это документооборот. Ты же любишь, когда все по правилам? Вот и я полюбила. Аргументируй, пожалуйста, почему твоя взрослая сестра должна жить с нами.
Алина, покрасневшая от злости, вскочила.
— Да пошла ты со своим протоколом! Я здесь у брата в гостях!
Катя не глядя подняла ладонь, останавливая ее, и продолжила смотреть на Дмитрия.
— Я жду, Дмитрий. Твоя мама звонила тебе. В чем заключалось ее предложение? Я хочу услышать это из твоих уст. Для протокола.
Он заерзал. Заговорил, сбивчиво, глотая слова.
— Ну… Мама сказала… что Алине негде жить. Хозяин квартиру продал. А денег у нее нет. И что… семья должна помогать. Что мы — единственные, у кого есть жилье… двухкомнатная…
— Спасибо, — Катя кивнула, как секретарь на совещании. — Фиксируем: основание — отсутствие финансовых средств и жилья у Алины. Аргумент — родственные связи. Есть ли у тебя, Дмитрий, личное желание принять сестру в наш дом? Не потому, что «так сказала мама», а потому что ты сам этого хочешь?
Он смотрел на нее как баран на новые ворота. Его рот открывался и закрывался. Сказать «да» — означало взять на себя ответственность. Сказать «нет» — предать мать.
— Я… Не знаю… Надо же как-то помогать…
— «Не знаю» — не является аргументированной позицией, — веско заметила Катя. — Перейдем ко мне. Как собственник и человек, чье личное пространство уже было нарушено, — она бросила взгляд на Алину, — я выступаю категорически против. Мои аргументы. Первое: квартира — не общежитие. Второе: у меня работа, которая требует тишины и сосредоточенности. Третье: я не намерена содержать взрослого, трудоспособного человека и терпеть нарушение моих границ. Вопросы?
В кухне стояла гробовая тишина. Было слышно, как за стеной сосед включает воду.
— Ты… ты совсем охр.нела? — прошипела наконец Алина. — Я тебе не нищая какая-то!
— Отлично, — Катя улыбнулась. — Значит, вопрос с жильем ты решишь самостоятельно, без нашего участия. Фиксируем: Алина отказывается от предложения о вселении. Вопрос закрыт.
— Я ни от чего не отказываюсь! Это мой брат!
— Но это не его квартира, — холодно отрезала Катя. — Собственник — я. И я говорю «нет». Протокол зафиксировал все аргументы. Заседание окончено.
Она потянулась к телефону, чтобы остановить запись.
И в этот момент что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно.
Катя не хотела их переубеждать. Не хотела побеждать в этой дурацкой войне за квадратные метры и право чистить зубы своей щеткой. Она вдруг с невероятной ясностью поняла: она просто не хочет находиться в одной квартире с этими людьми. Ни сейчас. Ни через час. Никогда.
Она медленно потянулась к телефону и остановила запись. Движение было плавным, почти ритуальным.
— Игра окончена, — тихо сказала она. И это было сказано не им, а самой себе.
***
Катя поднялась из-за стола. Прошла мимо них — мимо окаменевшей Ларисы Петровны, мимо Дмитрия, смотрящего на нее как на привидение. Она не спеша направилась в спальню.
— Катя! Ты куда? — крикнул Дмитрий. В его голосе слышались паника и неподдельное недоумение. Он готовился к скандалу, к битве титанов, к чему угодно — но только не к этому.
Она не ответила. Закрыла дверь спальни. Не на ключ. Просто закрыла.
Сердце колотилось где-то в горле, но руки были сухими и холодными. Она действовала на автомате. Достала с верхней полки дорожную сумку — ту самую, с которой они ездили в Италию три года назад. Достала деловой костюм, пару блузок, джинсы, свитер. Туалетные принадлежности из своей личной аптечки. Ничего лишнего. Никаких сувениров, общих фотографий, подарков. Она даже не взяла шкатулку с украшениями, подарками от Дмитрия.
Катя собирала не вещи. Она собирала себя. По кусочкам. Ту самую себя, которая была до них.
Пока Катя собирала вещи, послышался резкий, настойчивый звонок. А затем приглушенный, раздраженный голос Дмитрия, открывающего дверь. Уже через минуту за дверью спальни она услышала голоса, которые не удивили ее, но заставили стиснуть зубы.
За дверью слышались приглушенные голоса. Вкрадчивый, шипящий голос свекрови: «Пусть остынет, потом сама приползет...» И сбивчивое: «Мама, да что это вообще было...» — Дмитрия.
Они не понимали. Они думали, это — очередной ход. Театр.
Закончив собираться, Катя осмотрелась. Ее взгляд упал на ключи от машины на тумбочке. Она взяла их.
Открыв дверь, увидела, как трое в прихожей замолчали, уставившись на нее. На сумку в ее руке.
— Катя, что ты делаешь? — Дмитрий сделал шаг вперед, его лицо исказилось гримасой страха. Не за нее. За себя. За свой привычный, удобный мирок, который вдруг дал трещину.
Она молча прошла мимо. Поставила сумку на пол. Сняла с крючка пальто. Надела его. Потом нагнулась, чтобы обуть туфли.
— Ты куда собралась? В восемь вечера? — не выдержала Лариса Петровна. Ее голос налился металлом, но в нем проскальзывала неуверенность. Она теряла почву под ногами, и это ее бесило.
Катя застегнула пряжку на туфле. Подняла сумку.
И тогда ее взгляд упал на связку ключей, висевшую рядом с дверью. На брелок в виде смешного кролика, который они купили на распродаже в Икее. Ключи от их дома.
— Что ты делаешь? — голос Дмитрия сорвался на фальцет.
Катя повернулась. Она посмотрела на него. Прямо в глаза. Впервые за долгие месяцы она смотрела на него не как на мужа, не как на партнера, а как на постороннего человека. И в ее взгляде не было ни злобы, ни обиды. Только тихая, бездонная усталость.
Она протянула руку и положила связку с ключами от СВОЕЙ квартиры на узкую дубовую тумбочку в прихожей. Ровно. Аккуратно. Звук, с которым металл лег на дерево, прозвучал громче любого хлопка дверью.
Они смотрели на нее — все трое — с открытыми ртами. Алина, Лариса Петровна, Дмитрий. Они были похожи на зрителей, которые вдруг увидели, как актер сошел со сцены посреди спектакля и ушел в зрительный зал. Они ждали продолжения пьесы. А пьеса закончилась.
Катя повернулась, взялась за ручку двери.
— СТОЙ! — закричал Дмитрий. — Ты куда?! Мы же ничего не решили! Катя!
Она не обернулась. Она мягко потянула дверь на себя, вышла на лестничную клетку и так же мягко закрыла ее за собой.
Щелчок замка прозвучал для нее как финальный аккорд.
Она стояла в подъезде. Было тихо. Слышно было только гудение лифта где-то на других этажах. Она сделала глубокий вдох. Воздух пах пылью и бетоном. Он был прохладным и совершенно безвкусным.
Он был самым прекрасным воздухом на свете.
Катя пошла вниз по лестнице, не вызывая лифт. Каждый шаг отдавался в тишине эхом. Она вышла на улицу. Вечерний город встретил ее прохладой и огнями. Она закинула сумку на заднее сиденье своей машины, села за руль, завела двигатель.
И только тогда, глядя в лобовое стекло на безразличное движение улицы, она позволила себе улыбнуться. Не от радости. Нет. От облегчения.
Они готовились к войне. К спорам, к скандалам, к битве за власть.
А она просто вышла из игры.
И впервые за много лет почувствовала, как по-настоящему легко дышится.