На холодильнике, под забавным магнитиком в виде клубнички, который Артем принес из сада, висел листок. Не список продуктов, не напоминание заплатить за коммуналку. Светлана машинально потянулась к нему, все еще не выпуская из рук сумки и пакетов с гречкой и курицей. Листок был исписан ровным, учительским почерком ее свекрови, Валентины Петровны. Сверху, уже его, Игоревым, угловатым почерком, была выведена резолюция: «Мама права. Надо работать над собой».
Светлана замерла. В ушах загудело. Она медленно, словно боялась обжечься, провела пальцем по этим словам. «Работать над собой». Она проработала над собой десять часов на своей бухгалтерской работе, потом над собой в переполненной маршрутке, и теперь работала над собой здесь, на своей кухне, с пакетами в руках.
Она стала читать.
1. Хлебные крошки на столе после ужина.
2. Невытертая одна капля на полу у раковины.
3. Стирка темного и светлого вместе. Моя новая кофта полиняла.
4. Артем вчера был недостаточно тепло одет для прогулки.
5. На завтрак была овсянка, а не сырники, как обещала.
6. В квартире пахнет не свежестью, а «затхлостью».
Светлана перечитала список еще раз. Потом еще. Каждый пункт был маленьким, острым шипом, вонзающимся под кожу. Крошки. Капля. Овсянка. Затхлость. Это был не список. Это был приговор ее дню, ее неделе, ее жизни. И вынесен он был высшим судом в лице ее мужа и его матери.
Она услышала, как в прихожей щелкнул замок. Вошел Игорь. Он снял куртку, разулся и, не глядя на нее, прошел на кухню, к холодильнику.
— Привет, — выдавила Светлана.
— Привет, — буркнул он, открывая дверцу. Игорь достал банку с огурцами, поставил на стол. Только тогда его взгляд скользнул по ее лицу, потом по листку в ее руке.
— Ну? — спросил он. В его голосе не было ни злости, ни раздражения. Было холодное ожидание. Дескать, ознакомилась?
— Игорь… что это? — ее собственный голос прозвучал жалко и надломлено.
— А что? Мама просто заметила. Она же хочет как лучше. Она помогает тебе навести порядок.
— Помогает? — Светлана засмеялась, но получилось что-то горькое и колючее. — Составлять списки моих «косяков» и лепить их на всеобщее обозрение — это помощь?
— Всеобщее? — он хмыкнул, откручивая крышку. — Я и Артем. Это твоя семья, Света. Или для нас это уже «всеобщее»? Мама права. Ты расслабляешься. По дому бардак, ребенок недосмотрен… Ты же дома целый день!
Она посмотрела на него, на его спокойное, обыденное лицо. Он действительно так думал. Он искренне верил, что ее день, начинающийся в семь утра и заканчивающийся в одиннадцать вечера, — это «расслабленность». Что ее «целый день дома» — это сплошной отдых между уборкой, готовкой, стиркой, глажкой, проверкой уроков, походами по магазинам и работой, на которую он предпочитал не обращать внимания, ведь «главное — чтобы дома был порядок и ужин готов».
— Я не целый день дома, — тихо сказала она. — Я на работе. Как и ты.
— Ну, знаешь ли, — он отломил кончик огурца, — твоя работа не вахта. Ты в тепле, в офисе, чай пьешь. Не сравнивай.
У нее сдавило в горле. Горячий, беззвучный крик. Она хотела кричать, что ее «чай в офисе» — это восьмичасовое напряжение глаз и ума перед монитором, это ответственность за цифры, это вечные отчеты и проверки. Но она знала — все бесполезно. Для него ее труд был невидим. Как невидимы были те сорок минут, что она стояла в пробке, чтобы купить эту самую гречку. Как невидимы были слезы, которые она сдерживала, когда у Артема поднималась температура, а Игорь «не мог сорваться с важной встречи».
— Я не хочу, чтобы твоя мама составляла такие списки, — сказала она, уже почти шепотом. — Это унизительно.
— Унизительно? — он поднял брови. — Тебе должно быть стыдно, а не унизительно! Мама в твои годы одна двоих поднимала и дом — полная чаша! А ты с одним-то ребенком справиться не можешь. Расслабляешься.
Он произнес это слово снова. «Расслабляешься». Оно висело в воздухе, тяжелое и ядовитое.
В дверях кухни показался Артем. Он держал в руках свой новый, огромный конструктор.
— Мам, пап, посмотрите, что я собрал!
Игорь буркнул: «Молодец, сынок», — и отвернулся, доставая телефон. Светлана заставила себя улыбнуться.
— Классно, Артюш! Это башня?
— Не-а, это ракета! — мальчик сиял. Его взгляд упал на листок в руке матери. — Мам, а что это? Бабушка тут писала, пока тебя не было. Говорила, тебе передать.
Светлану будто окатило ледяной водой. Валентина Петровна была здесь. Пока ее не было. Она пришла, осмотрела квартиру под микроскопом, составила этот донос и… ушла. Или ее пригласил Игорь?
— Ничего, сынок, — она судорожно скомкала листок и сунула его в карман джинс. — Ерунда. Иди, дострой свою ракету, я сейчас ужин приготовлю.
Артем, довольный, убежал в комнату.
Игорь стоял, уткнувшись в телефон. На его лице не было ни капли смущения или понимания. Только полное, абсолютное принятие происходящего как нормы.
— Гречка с курицей? — спросил он, все так же глядя в экран.
— Да, — прошептала она.
— Сделай поострее, а то в прошлый раз было пресно.
Светлана молча повернулась к раковине, чтобы помыть руки. Вода была ледяной, но этого она не почувствовала. Глаза ее смотрели в окно, на темные квадраты соседних домов, и женщина чувствовала, как что-то внутри нее медленно, с треском, ломается. Это была не злость. Злость — это что-то горячее, быстрое. Это было другое. Холодное. Тяжелое. Как камень.
Она готовила ужин в полной тишине. Игорь сидел в гостиной, смотрел телевизор. Артем возился в своей комнате. Мир в их квартире был таким, каким его хотел видеть Игорь. Спокойным. Удобным. Для него.
А она стояла у плиты и думала об этом смятом листке в кармане. О списке ее жизненных неудач. О том, что ее сын видел, как бабушка пишет этот список «для мамы». И молча собирала в себе эти осколки. Один за другим.
Артем перестал рисовать. Это случилось не вдруг, не в один день, но Светлана заметила это почти сразу. Как будто кто-то выключил в нем свет. Его детский столик, вечно заваленный фломастерами, карандашами и грудами исписанной бумаги, теперь был пуст. Чист и протерт, как того требовал список на холодильнике.
Светлана пыталась его расшевелить.
— Артюш, давай нарисуем новую ракету? Большую-пребольшую?
Он мотал головой, утыкался в экран планшета с мультиками, которые раньше терпеть не мог, или просто уходил в свою комнату и тихо сидел на ковре, глядя в окно.
Игорь даже бросил замечание за ужином:
— Видишь, стал спокойнее. Меньше этого... «творческого беспорядка».
Слово «творческий» он произнес с легкой усмешкой. Светлана сжала вилку в руке так, что костяшки побелели. Она смотрела на сына, который ковырял котлету вилкой, не поднимая глаз. И этот взгляд, отрешенный и взрослый, пугал ее больше любых списков.
Однажды вечером Игорь задержался на «корпоративе». Артем уже спал. Светлана, проходя мимо его комнаты, решила поправить на нем одеяло. Она зашла, подошла к кровати. Он спал, прижав к груди огромного плюшевого медведя, купленного Игорем. Но сон у него был тревожный, он ворочался и что-то бормотал.
Светлана уже хотела уйти, когда ее взгляд упал на стену за кроватью. Тот самый угол, который она всегда завешивала его рисунками. Они висели там, приколотые к обоям. Но сейчас она увидела, что на обратной стороне одного из старых рисунков, того, что был ближе всего к кровати, что-то нарисовано. Не фломастером, а простым карандашом. Черно-белые картинки, выстроенные в ряд, как комикс.
Сердце ее екнуло. Она осторожно, стараясь не разбудить сына, отколола кнопку и взяла в руки лист.
На первом рисунке была большая фигура с юбкой и с клубничкой-магнитом в руке. Рядом с ней — маленькая, детская фигурка (это был он, Артем). Из рук большой фигуры исходили стрелки к маленькой, а на стрелках были надписи, выведенные корявым детским почерком: «надень шапку», «помой руки», «не шуми».
На втором рисунке появлялась еще одна большая фигура, мужская, с квадратными плечами. Она стояла рядом с первой, и они обе смотрели на маленькую фигурку, которая казалась еще меньше.
Третий рисунок заставил ее кровь похолодеть. Маленькая фигурка сидела на полу в своей комнате. А над ней, заполняя собой почти все пространство листа, нависала огромная, черная, безликая тень. Она протягивала гигантский лист бумаги, который падал на маленькую фигурку, пытаясь ее накрыть. И самое страшное — на этом листе были прорисованы строчки. Точки, черточки, символы, имитирующие текст. Тот самый текст из списков.
Последний, четвертый рисунок, был самым простым. Маленькая фигурка стояла у окна. За окном было нарисовано солнце. Но между фигуркой и солнцем была нарисована решетка. Толстая, черная.
Светлана медленно опустилась на край кровати. Лист дрожал в ее руках. Она смотрела на эти детские, беспощадные в своей простоте картинки, и внутри у нее все рухнуло. Окончательно и бесповоротно.
***
Она думала, что терпит. Что копит силы. Что унижают только ее. А оказалось, что ее молчаливое согласие, ее попытки «не раскачивать лодку» — они топили не только ее, но и ее сына. Он задыхался в этой атмосфере контроля, осуждения и вечного «ты должен быть удобным». Он видел этот список. Он видел, как отец игнорирует мать. Он видел, как бабушка приходит с проверками. И он… он просто перестал рисовать свое солнце.
Она сидела так, может, минуту, может, час. Пока онемение не сменилось странным, кристально-ясным спокойствием. Ярости не было. Была только абсолютная, железная ясность. Все. Точка.
Она аккуратно положила лист на тумбочку, наклонилась и поцеловала Артема в лоб.
— Все хорошо, сынок, — прошептала она. — Мама все поняла. Все уже хорошо.
На следующее утро она действовала как робот. Разбудила Артема, накормила завтраком, одела. Игорь в это время собирался на работу, напевая что-то под нос. Он был в отличном настроении.
— Свет, кстати, — сказал он, завязывая галстук перед зеркалом в прихожей. — Мы с мамой вчера созванивались. Она готова взять Артема на недельку-другую. Ей скучно одной. А у нас тут, — он окинул взглядом прихожую, — тесно как-то. И для ребенка не очень. Пусть твой сын поживет у бабушки. Разгрузишься немного.
Он произнес это тем же тоном, каким говорил «сделай поострее». Как нечто само собой разумеющееся. Как приказ.
Светлана стояла, держа за руку Артема. Она посмотрела на Игоря. Не насквозь, а просто посмотрела. Как на незнакомца. Потом ее взгляд скользнул на сына. Артем смотрел на отца большими, испуганными глазами и сжимал ее руку так, что его пальчики побелели.
И тогда случилось то, чего не ожидал никто.
Артем сделал шаг вперед. Не к отцу, а как бы заслоняя собой мать. Его голосок, обычно такой звонкий, прозвучал тихо, но с недетской твердостью. Он не кричал. Он констатировал.
— Я не хочу жить с бабушкой.
Игорь опустил руки, удивленно хмыкнул:
— Что?
— Я не хочу жить с бабушкой, — повторил Артем, и голос его дрогнул, но не сломался. — И мама не виновата. Ты просто ее не любишь. И меня тоже.
В прихожей повисла гробовая тишина. Игорь стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо выражало не злость, а полное, абсолютное непонимание. Как будто чайник вдруг начал с ним спорить.
Светлана не стала ничего добавлять. Не стала кричать, упрекать, доказывать. Все, что нужно было сказать, уже прозвучало. Детская, беспощадная правда, которая снесла все их взрослые, подлые игры как карточный домик.
Она мягко высвободила свою руку из руки сына, прошла в спальню, ни на кого не глядя. Открыла шкаф. Достала с верхней полки большой, пыльный чемодан, который они брали в их единственное совместное путешествие пять лет назад.
Светлана поставила его посреди комнаты. Щелкнули застежки. Звук был оглушительным в этой тишине. Продолжение>>