— Ох, и тяжело же было в войну! — вздыхала мама. А потом обязательно добавляла:
— Но и весело тоже было!
Во время войны мама трудилась в столовой — хоть с едой для двоих сыновей проблем не было. А вот с обувью беда: на работу приходилось ходить босиком. Ребята из детдома, которых она подкармливала, сжалились — смастерили ей подобие тапок и вручили с большим торжеством. Мама так радовалась подарку, хоть тапки и оказались на несколько размеров больше!
— Помню, — рассказывала она, — иду как‑то поздним летним вечером с работы. Вокруг ни души, только луна светит. А дома мальчишки ждут. И вдруг такая радость накрыла — так и захотелось закружиться от счастья!
Когда немцы подошли, мама бежала из Вязьмы с малышами, не успев взять даже самое нужное. А в Москве, когда начался обстрел, кинулась к Ваганьковскому кладбищу. Каким‑то чудом перелезла с сыновьями через высокий забор, упала у могил и накрыла детей собой. А самый маленький при каждом взрыве умолял:
— Мама, рой ямку, рой ямку!
Ну и любит же Господь Россию — никак ей не даёт жить в своё удовольствие! Мама частенько вспоминала:
— До войны‑то всего хватало, только денег в кармане не было. А как деньги появились — так всё с прилавков и исчезло.
В итоге люди только и могли, что складывать деньги на сберкнижку. На плакатах ведь писали: «Храните деньги в сберегательной кассе!» Вот и хранили, утешая себя мыслью, что так обеспечат себе спокойную старость и достойные похороны.
Только вот незадача: прежде чем родители успели состариться и уйти из жизни, их сбережения сами «умерли» — превратились в бесполезные бумажки. Тысячи рублей, на которые раньше можно было купить хоть «Запорожец», в один момент потеряли всякую цену.
Но люди всё равно надеялись. Верили, что эти деньги когда‑нибудь волшебным образом оживут — и пусть не они сами, а их дети или внуки смогут прокатиться с ветерком по родным просторам.
Спустя несколько лет после маминой смерти вдруг пошли слухи: мол, можно будет вернуть хоть часть родительских сбережений. Я в это особо не верила, а вот подруга Лена решила попробовать — зашла в сберкассу, спросила:
— А моя мама сможет снять деньги с бабушкиной сберкнижки? Бабушка ей их завещала.
Кассир посмотрела на неё и спрашивает:
— А сколько вашей маме лет? Восемьдесят?
Лена удивилась:
— Да причём тут возраст мамы?
А кассир ей спокойно так:
— При том, что деньги она сможет получить, только когда ей исполнится восемьдесят лет.
Вот так‑то! Мама Лены, Екатерина Михайловна, ушла из жизни в 75 — не дожила до того дня, когда можно было бы снять со счёта тысячу рублей (это максимум, на что можно было рассчитывать). Да и на эти деньги уже ничего стоящего купить не получалось.
Господь, видно, по‑особенному относится к русскому народу — не даёт забыть, что главное в жизни — стремиться к Царствию Небесному и жить по правде. А всё остальное приложится: и стакан воды в последний час кто‑нибудь подаст, и на похороны деньги найдутся.
Так и у нас вышло. Мама ушла из жизни 21 января. И вот чудо: она успела получить крещенскую воду — я привезла её из храма, где служит муж моей внучки. А ещё как‑то сами собой нашлись деньги на похороны.
Маме в последнее время всё хуже становилось, она заметно слабела. Врачи разводили руками, не могли понять, что с ней, и советовали лечь в больницу. Мне совсем не хотелось её туда отправлять — всё‑таки 82 года… Я попросила, чтобы анализы взяли на дому.
Но тут я наткнулась на книжку, где читала про женщину, которая умерла из‑за того, что болезнь вовремя не вылечили. «Вот и мама моя угасает от какой‑то непонятной хвори, — подумала я. — А я сижу сложа руки, смотрю, как она уходит…»
Мы с мужем тут же вызвали «скорую» и повезли маму в больницу. Я поехала с ней, но до палаты меня не пустили — попрощались у лифта.
Только я домой вернулась — звонок. Незнакомый голос: «Из больницы звонят». Всё сразу стало ясно, но я всё ещё цеплялась за мысль: «А вдруг?..»
Мне долго рассказывали, что случилось: как мама упала в обморок у дверей палаты, как её увезли в реанимацию, как врачи старались её спасти, делали всё, что могли…
И вот фраза, которая разбила все надежды:
— К сожалению, ваша мама умерла.
Бывает, когда люди узнают, что чья‑то мама скончалась, они спрашивают:
— Сколько ей было лет?
Потом либо молчат с многозначительным видом, либо говорят что‑то вроде: «Ну, пожила уже».
Но для меня она всегда останется мамой. И неважно, сколько ей было лет — терять её невыносимо больно. Остаётся только молиться, чтобы эта боль укрепила нашу веру и наполнила жизнь новым смыслом.
В тот момент, помимо острой боли в сердце, навалились и совсем безнадёжные мысли. Мама ушла из жизни, а денег на похороны — ни копейки. И попросить не у кого. Хотя по меркам наших друзей мы считались «зажиточными», но даже если бы и нашли, у кого занять, вернуть долг всё равно не смогли бы.
И вдруг — словно в ответ на эти мрачные раздумья — звонок в дверь.
Муж взял трубку, поздоровался с кем‑то и заговорил:
— Да, она дома… Но позвать не могу — ей только что сообщили из больницы о смерти мамы… Нет‑нет, деньги не нужны, у нас всё есть… Спасибо, правда, всё в порядке… Хорошо, приезжай.
Потом он растерянно повернулся ко мне:
— Знаешь, кто звонил? Она сейчас приедет. Я даже отговорить не смог…
Я бы ни за что не догадалась. Это была Людмила, или просто Ляля — мы с ней лет десять не виделись и даже по телефону не общались. За это время она вышла замуж, родила троих детей.
Раньше Ляля писала стихи, а её муж сочинял к ним музыку — их песни кто‑то даже исполнял. Ещё она умела дрессировать собак, а Юрия Никулина называла «дядя Юра»: он жил с ней на одной лестничной клетке и был её крёстным. Ляля любила рассказывать про свою невероятную любовь: как её жених, провожая её на московский вокзал перед командировкой в Киев, вручил ей огромный букет белых роз. А через день, уже в Киеве, он снова ждал её у вагона — с таким же белоснежным букетом. Правда, в итоге Ляля вышла замуж за другого.
Мы познакомились в театральной студии, куда ходила наша дочка. Однажды Ляля принесла к нам щенка — Дайну. Потом она выросла в огромного тигрового дога, ростом с письменный стол, а тогда была просто тощим длинноногим комочком с висячими ушами. Хозяева хотели избавиться от щенка — считали его «браком», который портит элитную породу. Ляля пожалела малыша и решила найти ему дом. Этим домом оказалась наша квартира. Наверное, мы бы не решились взять щенка, если бы не муж — он давно мечтал о собаке. Мама поначалу была категорически против, но в конце концов сдалась.
Дайна оказалась такой доброй, что быстро стала любимицей всей семьи. И хоть она ко всем нам хорошо относилась, по‑настоящему она любила только Лялю. Даже несмотря на то, что с ней чаще возился мой муж, своей хозяйкой Дайна считала именно Лялю. Муж порой обижался: бывало, на прогулке они расходились в разные стороны, Дайна немного помялась — и всё равно бежала за Лялей.
Ляля заглядывала к нам раз в полгода. Стоило ей появиться, Дайна тут же валилась на пол, будто силы её покидали. А когда Ляля звала: «Ползи ко мне, моя собачка, ползи!» — Дайна, словно её парализовало, медленно подтягивалась к Ляле по всему длинному коридору.
Пока Дайна была жива, Ляля ещё заходила к нам. А как собаки не стало — и Ляля пропала из нашей жизни. И вот спустя десять лет она вдруг позвонила — как раз в тот момент, когда мы поняли: денег на похороны нет и взять их негде.
Через час Ляля уже была у нас. Как всегда, без лишних вопросов, она достала из сумки две тысячи рублей — по тем временам сумма невероятная (импортный холодильник, кажется, стоил около четырёхсот рублей — или я что‑то путаю?). Широким движением она швырнула деньги на стол — такой уж у неё был размашистый характер — и басом, нарочито грубовато, бросила:
— Не надо отдавать, у меня сейчас бизнес!
И ведь она всегда успевала всё: то колготки кому‑то принесёт в самый нужный момент, то из сумки вдруг появится модная шерстяная кофта — именно тогда, когда ребёнку подруги не в чем идти в гости. У неё самой трое детей, но она ещё и племянницу воспитала, и дочку подруги.
Однажды подруга позвонила ей:
— Если я умру, ты мою Ольгу возьмёшь?
— Да ты чего вдруг?
— Нет, ты скажи, возьмёшь?
— Конечно, возьму.
А через неделю подруга умерла.
— Наверное, ваш Бог всё‑таки есть: иначе как объяснить, что я вам позвонила? — удивлялась потом Ляля.
Этих денег хватило на всё: и на ритуальные услуги, и на катафалк до Тверской области, и на поминальный стол, и на белые гвоздики — мы ими весь гроб усыпали (дочь потом призналась, что боялась: думала, мы привезём мёртвые венки из воска). После похорон осталось тридцать пять рублей.
Но сначала — ни гроба, ни креста. Гроб появился совсем неожиданно. Тимофей, племянник режиссёра Николая Бурляева (как‑то раз Николай Петрович приезжал к нам с Тимофеем и сказал: «Это мой крестник. Сделайте из него настоящего православного»), работал тогда на подсобном хозяйстве при лавре. Узнав о смерти моей мамы, он пошёл просить там гроб и крест.
— Гроб дадим, а крест не можем, — ответили ему.
«Ладно, — подумал Тимофей, — хоть гроб».
Но когда машина с гробом уже разворачивалась, Тимофей увидел послушника — тот бежал к машине, перегородив ей путь.
— Как же ты без креста поедешь? Отец Д. сказал: без креста нельзя!
Вот так и замкнулся мамин жизненный круг. Дело в том, что подсобное хозяйство лавры тогда располагалось рядом с Северным кладбищем — почти на том самом месте, где раньше стояли наши бараки. Там прошли самые светлые годы маминой жизни. Так что гроб и крест мы, считай, получили от преподобного Сергия и от братии Северного кладбища.
Гроб и крест — настоящие, монашеские. Крепкие, с тёплым янтарным отливом.
— Надо обивку сделать, — сказала одна из подруг, которые к нам приехали.
— Да мы же не умеем, никогда этим не занимались!
— Ничего, научимся. Сейчас главное — ткань подходящую найти.
А ткань‑то у меня как раз была! Когда‑то мне привезли рулон плотной белой материи с нежным сливочным оттенком. Я всё думала, куда её пристроить. Даже подумывала потолок в деревянной пристройке к храму преподобного Сергия Радонежского ею обить — мы её сделали, чтобы хоть как‑то спастись от холода в продуваемом насквозь храме, где служил наш зять, отец Николай. Но рулон так и лежал без дела — пока не дождался своего часа, чтобы отправиться в храм вместе с гробом от преподобного Сергия.
Мои умелые подруги ловко превратили ткань в красивую плиссировку для гроба и крышки. А я нашла кусочек тонкого чёрного панбархата — он остался от маминого платья, которое она сшила, когда мы жили в Загорске. Из него мы вырезали строгий крест и украсили его серебряной ленточкой.
Оставалось самое сложное — найти машину. В те времена с катафалками была настоящая беда, а нам ведь нужно было везти маму в Тверскую область. Мама как‑то побывала в деревне, где теперь живёт наша дочь (и её внучка) с мужем‑священником. Деревня ей так понравилась, что она однажды сказала: «Вот бы здесь умереть». Но деревня‑то не рядом — 230 километров от Москвы!
Не помню уж, как мы умудрились договориться о машине, но всю дорогу до Твери водитель только и делал, что удивлялся:
— И как вы это провернули? Москвичи по две недели ждут, не могут похоронить (эх, лихие 1990‑е!), а вы через три дня — и уже в Тверь! Просто чудо! Настоящее чудо!
А где могилу копать? На церковном кладбище давно уже мест нет — только на самом краю. Но Антонина Александровна, которая служила в храме Василия Великого с самого его основания, сказала нашей дочери:
— Матушка, почему бы не похоронить бабушку напротив алтаря? Рядом с Зинаидой, дочкой нашего репрессированного диакона. Место там есть, а родственников у неё давно нет — она так и осталась девицей.
Так наша мама и обрела покой рядом с рабыней Божией Зинаидой — они были ровесницами. Может, это случилось для того, чтобы и мы молились за неё.
Маму похоронили в день памяти святой Татьяны. В ту ночь над нашей деревней небо усыпали крупные звёзды. «Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звёзды блещут!» — прямо как в мамином детстве.
Маме вера давалась нелегко. Долго она убеждала себя, что Бога нет, старательно вычёркивала из памяти всё, что связано с детством и верой. Но ушла из жизни, слава Богу, в согласии с Церковью.
За год до смерти её соборовал наш старый знакомый — отец Александр. Мама во время Таинства стояла благоговейно, даже не присела. А когда батюшка ушёл, мама — она знала его ещё мальчишкой — с изумлением сказала нам:
— Я этому Сашке руку поцеловала!
Мама жила в удивительные времена. Тогда партия громко заявляла: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» И мама, как и миллионы простых тружеников, искренне верила: скоро настанут долгожданные счастливые дни. Те самые, когда каждый будет трудиться по способностям, а получать — по потребностям.
А теперь вот что странно: то, что мы, молодые советские скептики, считали абсурдом и над чем частенько подшучивали, вдруг стало нашей реальностью. Именно в ней мы и живём сегодня.
Господь помог нам раскрыть свои способности — и теперь каждому даёт ровно то, что нужно: и радости, и скорби. Всё, что необходимо именно в этот момент.
Непридуманный рассказ Светланы Сидоровой.
***Очень хочется поблагодарить всех вас, дорогие наши читатели, за вашу любовь, за вашу молитвенную поддержку, за всестороннюю помощь нашему каналу,который существует во многом благодаря вашей милости.
Молимся и подаём свечи в Алтарь за здравие всех жертвователей канала.
🙏Помочь каналу и внести посильную лепту на продвижение контента:https://dzen.ru/kovalchuk75?donate=true
Смотрите новые видео на нашем канале "Духовный бисер" на Рутубе: https://rutube.ru/channel/25620467/videos/
БОЛЬШАЯ просьба подписаться на наш Телеграмм канал "Духовный бисер":https://t.me/duhovniybiser
Мы в МАХ https://max.ru/kovalchuk75
👆 Читайте наши новые статьи, рассказы, проповеди.