— То есть он самозванец?
— Похоже на то. Но самое жуткое — я нашел в газетах старых... Короче, за последние пять лет в трех городах были похожие случаи. Молодой специалист, приезжий, обаятельный. Заводил романы с девушками. А потом девушки либо умирали от непонятной болезни, либо попадали в психушку. А мужчина исчезал.
Я почувствовала, будто кто-то выдернул из меня кости — и прислонилась к стене.
— Надо в милицию.
— Да кто нам поверит? — Витька выглядел растерянным. — У меня отец участковый, так он меня уже обругал за то, что я «чепухой занимаюсь» и «порочу честного человека». Игорь, видишь ли, на хорошем счету, начальство его хвалит.
Конечно, хвалит. Он же умеет очаровывать. Всех, кроме меня. Почему кроме меня?
И тут меня осенило. Я ведь вижу суть. А у него ее нет. Он — пустота, которая притворяется человеком. И эта пустота должна чем-то заполняться. Чужой жизнью, чужими эмоциями, чужой энергией.
— Вить, — я схватила его за рукав. — Мне нужна твоя помощь. Срочно!
Дома царило праздничное оживление. Ленка сидела на кухне, бледная, но улыбающаяся. На безымянном пальце поблескивало колечко — тонкое, с маленьким камушком.
— Игорь предложение сделал! — объявила мама, сияя. — Свадьба через месяц! Надо платье доставать, я договорюсь в ателье...
Папа открыл заначку — бутылку «Советского шампанского».
— За молодых!
Я смотрела на сестру и видела — бабочка почти исчезла. Остался только контур, прозрачный, как стекло. Еще немного, и будет поздно.
— Я не дам согласия, — выпалила я.
Все замолчали.
— Что? — Ленка непонимающе моргнула.
— По закону нужно согласие родителей и... и близких родственников, если невесте нет двадцати одного! — я врала, но звучало убедительно. — А Ленке только через две недели исполнится!
— Соня, что за глупости? — папа нахмурился. — Никакого согласия младшей сестры не требуется.
— А я все равно против! Он вам всем мозги запудрил! Ленка, посмотри на себя в зеркало! Ты же умираешь рядом с ним!
— Как тебе не стыдно! — мама побагровела. — Завидуешь сестре? Так найди себе парня, а не строй тут из себя!
Ленка встала, качнулась, ухватилась за стол.
— Сонька, — в ее голосе звучала усталость. — Я понимаю, тебе кажется, что я тебя бросаю. Но я правда люблю Игоря. И он меня любит. А то, что я неважно себя чувствую — так это от счастья. Бывает такое.
От счастья. Господи, ну как им объяснить?
Я выбежала из кухни, на ходу накидывая пальто. Витька ждал у подъезда с отцовским фонариком и связкой отмычек.
— Уверена, что хочешь туда лезть? — спросил он. — Если поймают...
— Ленка умирает. Надо что-то делать.
Общежитие НИИ стояло на отшибе, в старом парке. Темные окна смотрели на аллеи, как слепые глаза. Комната Игоря была на третьем этаже, окна выходили на пожарную лестницу.
Мы поднялись тихо, как кошки. Витька повозился с замком — научился у старшего брата-слесаря: тот любые замки открывает.
— Есть! — шепнул он.
Комната была обычной: стол, кровать, шкаф, стопки книг. Только вот...
— Холодно, — Витька поежился. — Как в мясном холодильнике.
Я включила настольную лампу, начала рыться в бумагах. Документы, письма, фотографии... Стоп. Фотографии.
На снимках были девушки. Разные, но все молодые, красивые, полные жизни. А рядом с каждой — Игорь. Только... только на каждой фотографии он выглядел чуть иначе. Другая прическа, другой разрез глаз, другая форма носа. Будто это разные люди, но с одинаковой пустотой внутри.
На обороте одной фотографии было написано: «Света. Саратов, 1981. Упокоилась».
На другой: «Марина. Воронеж, 1983. Психиатрическая больница №6».
Третья: «Катя. Горький, 1984. Упокоилась».
— Сонь, — Витька дрожащим голосом позвал меня. — Иди сюда.
Он стоял у шкафа. Дверца была приоткрыта, и внутри...
Внутри висели лица. Настоящие человеческие лица, как маски, только сделанные не из гипса или папье-маше, а из чего-то похожего на кожу. Но не кожу.
Меня вырвало прямо на пол.
— Надо бежать, — Витька потянул меня к двери. — Сонь, надо...
Дверь открылась. На пороге стоял Игорь.
Но теперь он не притворялся.
Его лицо было все тем же — красивым, правильным, с ямочкой на щеке. Но глаза... Глаза превратились в два черных провала, бездонных и голодных. Та самая пустота, которую я рисовала, смотрела на нас в упор.
— Любопытная девочка, — голос Игоря не изменился, остался таким же бархатным. — Я знал, что ты особенная. С первой встречи знал. Ты видишь.
Витька попытался заслонить меня собой — мой храбрый щенок овчарки, еще не понимающий, что против него не человек.
— Не подходи! — выкрикнул он. — Я... я отца позову! Он участковый!
Игорь усмехнулся. Или то, что было Игорем.
— Твой отец сейчас спит крепким сном. Как и все в округе. Это мой маленький талант — усыплять бдительность. В прямом смысле.
Он шагнул в комнату, и температура упала еще на несколько градусов. Иней пополз по стеклу окна.
— Знаешь, Соня, таких как ты я встречал всего дважды за... ну, скажем, за очень долгое время. Видящих. Тех, кого не обманешь красивой оболочкой. Первая была в Саратове. Бабка-знахарка, представь. Пришлось ее... нейтрализовать. Вторая — тоже художница, в Воронеже. Теперь рисует только черные квадраты в палате с мягкими стенами.
— Что ты такое? — я удивилась, как ровно звучит мой голос.
— Хороший вопрос. Я и сам точно не знаю. Помню только, что был человеком. Когда-то. Давно. А потом... потом случилось что-то. Война? Эксперимент? Проклятие? Не помню. Остался только голод. Вечный, неутолимый голод. И способность брать то, что мне нужно.
Он протянул руку, и от его пальцев потянулись те самые невидимые нити. Витька охнул, схватился за грудь.
— Отпусти его!
— Зачем? Он молодой, сильный. Хороший... перекус.
Я выхватила из кармана то, что прихватила с собой — пачку акварели «Ленинград» и кисть. Глупое оружие против того, кто пьет жизнь. Но другого у меня не было.
— А знаешь, что я вижу в тебе? — спросила я, лихорадочно размазывая краску по ладони.
— Пустоту? — он засмеялся. — Это не новость.
— Нет. Страх.
Смех оборвался.
— Ты боишься, — продолжала я, рисуя прямо на коже. — Боишься остаться один. Боишься, что однажды не сможешь больше красть чужую жизнь. Боишься вспомнить, кем был. Но больше всего боишься тех, кто видит тебя насквозь. Потому что мы напоминаем — ты не человек. Ты только притворяешься им.
— Заткнись!
Он бросился ко мне, но я уже закончила. На моей ладони краской был нарисован глаз. Простой человеческий глаз, смотрящий прямо.
Не знаю, почему это сработало. Может, потому что я вложила в этот рисунок всю свою способность видеть. Может, потому что символы иногда сильнее реальности. А может, старая бабка из Саратова, которую он «нейтрализовал», успела его чем-то пометить, и я случайно нашла ключ.
Игорь — или то, что им притворялось, — взвыл. Не по-человечески, а как-то потусторонне, на грани слышимости. Его красивое лицо поползло, как воск на огне. Нити, тянущиеся к Витьке, оборвались.
— Что ты наделала?! — он метнулся к шкафу с лицами-масками, схватил одну, попытался натянуть. Но маска рассыпалась в прах.
Я поняла — без постоянной подпитки чужой жизнью его оболочки не держались.
— Витя, беги! За помощью!
— А ты?
— Беги, идиот!
Витька выскочил за дверь. Я осталась одна с существом, которое корчилось посреди комнаты, теряя человеческий облик. Теперь это была просто тень, сгусток темноты с двумя провалами-глазами.
— Ты... не знаешь... что наделала, — прохрипела тень. — Без меня... твоя сестра... она уже слишком далеко... без меня не вернется...
Сердце на миг просто остановилось. Ленка!
— Что ты с ней сделал?!
— Я... питался. Но и делился. Своей пустотой. Теперь она... часть меня. Если я исчезну... она уйдет следом. В никуда.
Я не знала, врет он или нет. Но рисковать жизнью сестры не могла.
— Как ее спасти?
— Никак. Только если... если кто-то другой займет ее место. Доброволец. Молодой, сильный, с даром. Как ты. Насильно я могу только добить ее и забрать остатки. А тонкую связь можно передать дальше — только по доброй воле.
Вот оно. Размен.
Я смотрела на корчащуюся тень и думала. О маме, которая не переживет потери дочери. О папе с его добрым медведем. О Ленке, которая еще месяц назад смеялась и строила планы на будущее.
О себе, шестнадцатилетней, с целой жизнью впереди.
— Хорошо, — сказала я.
Слово упало в тишину комнаты, как камень в колодец. Тень замерла. Будто не верила своей удаче.
Я подняла руку с нарисованным глазом. Краска еще не высохла — акварель "Ленинград" блестела в свете настольной лампы, как живая.
— Но с условием, — добавила я. — Ты уйдешь. Навсегда. Из этого города, из этой области. И больше никогда не тронешь никого из моей семьи.
— Согласен, — прошелестела тень, подползая ближе.
Я протянула ладонь вперед. Ждала, что тень войдет в меня, заполнит, как она заполняла Ленку. Ждала боли, холода, может быть — небытия.
Но произошло другое.
Едва тень коснулась нарисованного глаза, я почувствовала, как что-то во мне разворачивается наизнанку. Не тень входила в меня — из меня начало вытекать что-то теплое, светлое. Моя суть. Тот самый свет, который позволял мне видеть медведей и бабочек, соек и щенков.
Он струился из меня золотистой рекой, и тень жадно впитывала его, становясь плотнее, обретая почти человеческие очертания. На миг я увидела лицо — измученное, древнее, с безумными от вечного голода глазами. А потом оно растворилось, распалось на тысячи черных снежинок.
Но снежинки не исчезли. Они закружились вокруг меня, впиваясь в кожу острыми ледяными иглами. И с каждой иглой в меня входило что-то чужое. Холодное. Пустое. Голодное.
Я поняла, что произошло, только когда все закончилось. Тень не забрала меня в обмен на Ленку. Она слилась со мной. Стала мной. Или я стала ею — уже не разобрать.
Комната вокруг выглядела по-другому. Раньше я видела суть вещей — теперь я видела их... питательность. Стол был просто мертвым деревом. Книги — бумагой. А вот от стен еще исходило слабое тепло жизни тех, кто здесь жил.
В коридоре послышался топот ног, крики. Дверь распахнулась — Витька с двумя милиционерами.
— Соня! — Витька бросился ко мне, но замер в шаге. — Ты... ты в порядке?
Я посмотрела на него. Мой верный щенок овчарки все еще был там, но теперь я видела и другое — пульсирующую в нем энергию, теплую и сладкую, как парное молоко.
— Да, — ответила я, отворачиваясь. — Все хорошо. А Игорь... убежал. Через окно.
Милиционеры засуетились, начали осматривать комнату. Один из них подошел к шкафу, заглянул внутрь.
— Тут какой-то порошок... Как пепел.
— Наверное, старая одежда истлела, — сказала я. — Общежитие же старое.
Они поверили. Почему бы и нет? Обычная комната, обычный беспорядок, две перепуганные девчонки.
— Где Ленка? — спросил Витька.
— Дома. Ей уже лучше, Витька.
И это была правда. Я чувствовала — связь между сущностью и Ленкой разорвалась в тот момент, когда сущность перестала существовать отдельно от меня. Моя сестра была свободна.
А я...
Прошло пять лет. Потом десять. Потом двадцать.
Ленка вышла замуж за хорошего парня — я так и видела в нем большого золотистого пса, хотя теперь это виденье накладывалось на другое: сияние жизненной силы, особенно яркое и аппетитное. Родила двоих детей. Жила обычной счастливой жизнью в нашем городке.
Я уехала сразу после школы. Сказала, что хочу учиться в столице, стать настоящим художником. Родители гордились. Ленка немного грустила, но понимала — после всего случившегося мне нужно было уехать.
Она так и не узнала правду.
Я действительно стала художником. Известным портретистом. Мои работы висят в галереях, частных коллекциях, даже в паре музеев. Критики пишут о необычайной глубине моих портретов, о том, как я умею ухватить самую суть человека.
Они не знают, что я не просто улавливаю суть. Я беру ее. Понемногу. Аккуратно.
Первый раз это случилось нечаянно. Я писала портрет пожилого профессора в Ленинграде. Милейший человек, рассказывал о своих внуках, угощал печеньем. И вдруг я почувствовала, как между нами протянулась та самая невидимая нить. Как его тепло потекло ко мне.
Я тут же оборвала связь, но было поздно. Профессор покачнулся, схватился за сердце. Сказал, что переутомился. Но я видела — его внутренний свет чуть потускнел.
С тех пор я научилась контролировать это. Брать совсем чуть-чуть, растягивать на несколько сеансов. Люди списывают усталость на напряженное позирование. Некоторые даже благодарят — говорят, что после наших встреч они словно освобождаются от чего-то лишнего, становятся спокойнее.
Они не понимают, что становятся просто... меньше.
Я не убиваю. Не превращаю в пустые оболочки, как делал Игорь. Или то, чем был Игорь. Теперь я понимаю — он тоже когда-то был человеком с даром. Может быть, тоже пытался спасти кого-то любимого. И тоже заплатил эту цену.
Он этого не помнил — может, и я когда-нибудь забуду. Забуду, как это произошло. По крайней мере, я очень на это надеюсь.
Витька иногда пишет. Стал следователем, женился, растит сына. В письмах спрашивает, помню ли я ту страшную ночь. Помню ли Игоря.
Помню. Каждый день помню.
Потому что каждый раз, когда я смотрю в зеркало, из него на меня смотрят два черных провала. Я научилась снова придавать им вид обычных карих глаз — это несложно, когда питаешься регулярно. Но я-то знаю правду.
Я спасла сестру. Я уничтожила монстра.
Я стала им.
И самое страшное — с каждым годом меня это все меньше беспокоит. Вечный голод стал привычным фоном, как дыхание или сердцебиение. Необходимость питаться — простой потребностью, как сон или еда.
Человеческое во мне истончается, выцветает, как старая фотография. Остается только холодный расчет: кого выбрать, сколько взять, как не вызвать подозрений.
Иногда я достаю свой старый альбом — тот самый, где нарисованы мама-курица и папа-медведь. Пытаюсь увидеть их снова. Но вижу только мясо, кровь, тепло.
Вижу пищу.
В последнем письме Ленка написала, что ее дочка, моя племянница, проявляет способности к рисованию. Спрашивает, не могла бы я приехать, посмотреть ее работы, может, позаниматься с ней.
Я ответила, что очень занята. Заказы, выставки, поездки.
Я не написала правду: что боюсь увидеть в племяннице тот же дар. Боюсь, что однажды она нарисует мой портрет. И на листе появится черная дыра.
Или еще хуже — что проголодаюсь настолько, что не смогу удержаться. Что протяну к ней свои невидимые нити. Что начну питаться собственной семьей.
Как Игорь. Как все мы, проклятые видеть и брать.
Я спасла сестру.
Но теперь я молюсь только об одном: чтобы мне больше никогда не пришлось на нее смотреть.