Карандаш в моей руке дрожал, оставляя на бумаге рваные, неуверенные линии. Я смотрела на лист и не верила собственным глазам. Там, где должен был появиться образ — зверь, птица, хотя бы дерево или камень — зияла чернота. Не просто темное пятно, а какая-то жадная дыра, которая словно втягивала в себя графит и свет настольной лампы.
— Соня, ты там заснула, что ли? — голос Ленки долетел из соседней комнаты. — Иди знакомиться!
Я торопливо захлопнула альбом и сунула его под стопку старых «Юных художников». Мой секрет. Моя тайна, о которой не знает никто, даже Ленка, с которой мы делились всем до четырнадцати лет, пока она не решила, что взрослая жизнь важнее сестринских секретов.
В гостиной пахло мамиными духами «Красная Москва» и свежезаваренным кофе — признак особого случая. Кофе у нас берегли для гостей посолиднее участкового врача. На диване, рядом с Ленкой, сидел молодой мужчина лет двадцати семи. Темные волосы аккуратно зачесаны назад, на щеке — едва заметная ямочка от улыбки, костюм явно не из нашего универмага.
— Вот и младшенькая подтянулась, — мама суетилась с вазочкой печенья «Привет». — Соня у нас художница, в школе искусств учится. А это Игорь Валентинович, из Москвы к нам приехал, в НИИ теперь работает.
— Просто Игорь, — он поднялся, протянул руку. — Очень приятно. Лена много о тебе рассказывала.
Его ладонь была теплой и сухой, рукопожатие — крепким, но не чрезмерным. Все как надо, все правильно. Только вот когда я подняла глаза и попыталась его «увидеть» — нащупать ту самую суть, которая есть у каждого, — внутри меня что-то оборвалось.
Ничего. Пустота. Звенящая, холодная пустота там, где должен быть образ.
— Что-то ты бледная, — папа оторвался от «Литературки». В моем восприятии он покачивался в кресле большим добродушным медведем, готовящимся к зимней спячке. — Опять до полуночи рисовала?
— Готовится к просмотру, — заступилась мама, ее курица-наседка встревоженно взъерошила перья. — Ладно, садитесь ужинать, а то макароны по-флотски остынут.
За столом Игорь рассказывал о Москве, о защите диссертации, о том, как трудно было получить распределение именно в наш город — хотел быть поближе к природе, устал от столичной суеты. Ленка смотрела на него влюбленными глазами, ее бабочка-павлиний глаз трепетала яркими крыльями, готовая вот-вот взлететь от счастья.
— А вы что рисуете? — Игорь повернулся ко мне. — Портреты? Пейзажи?
— Всякое, — я пожала плечами, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Что преподаватель задаст.
— Скромничает, — мама гордо выпрямилась. — У нее талант! Вот на прошлой неделе такой натюрморт принесла — яблоки как живые!
— Мам, ну хватит...
— А людей рисуете? — Игорь не отставал. — Говорят, портрет — самый сложный жанр. Нужно не просто внешность передать, а душу уловить.
Я чуть не поперхнулась компотом.
— Иногда, — выдавила я. — Но у меня не очень получается.
— Зря вы так о себе. Уверен, получается замечательно. Может, как-нибудь покажете работы?
— Может быть.
После ужина, когда Игорь ушел, а Ленка упорхнула к себе, напевая что-то под нос, я снова достала альбом. Перелистала знакомые страницы. Вот соседка тетя Валя — суетливая сорока с блестящими пуговицами-глазами. Вот наш физрук — петух с ярким гребнем и задиристым характером. Вот одноклассник Витька — щенок овчарки, который еще не знает, что вырастет в серьезного пса.
А на последней странице — черная дыра в форме человеческого силуэта.
Я попробовала еще раз, закрыв глаза и сосредоточившись на образе Игоря. Красивое лицо, умные глаза, обаятельная улыбка... Карандаш двигался по бумаге сам собой, как всегда, когда я рисовала чью-то суть. Открыла глаза — и снова то же самое. Контур, заполненный чернотой, которая казалась бездонной.
Что ты такое, Игорь Валентинович из Москвы?
Прошло три недели, и Игорь стал в нашем доме своим человеком. Он приходил через день, приносил дефицитные конфеты «Мишка на Севере», помогал папе чинить «Запорожец», обсуждал с мамой рецепт салата оливье без докторской колбасы — где ее возьмешь-то в октябре? Ленка расцветала на глазах, ее бабочка порхала по квартире, оставляя за собой шлейф счастья.
Только я не могла избавиться от тревоги. И дело было не только в странных портретах, которых накопилось уже с десяток — все одинаковые, все пугающие. Я начала замечать детали, которые ускользали от остальных.
Игорь никогда не ел. То есть ел, конечно, но как-то механически, будто выполнял необходимый ритуал. Зато он словно питался разговорами, смехом, эмоциями. После каждого его визита мама выглядела уставшей, папа засыпал прямо в кресле, а Ленка...
Ленка начала меняться после того, как они стали встречаться наедине.
— Что-то ты бледная, — сказала я как-то утром, когда сестра вышла из ванной.
— Не выспалась, — отмахнулась она, но ее бабочка показалась мне какой-то потускневшей, словно кто-то стер с крыльев золотистую пыльцу.
— Может, к врачу сходишь?
— Соня, отстань! — огрызнулась Ленка. — Ревнуешь, что ли? Что у меня кавалер есть, а у тебя только твои карандаши?
Обидно было до слез, но я промолчала. Как объяснить то, чего не понимаешь сама?
А потом случился день рождения тети Вали. Соседка закатила пир на весь подъезд — шестьдесят лет все-таки. Игорь пришел с букетом астр и бутылкой армянского коньяка, чем окончательно покорил именинницу.
— Ах, какой молодой человек! — ворковала тетя Валя, ее сорока распушила хвост от удовольствия. — Ленуся, держись за него обеими руками! Таких теперь днем с огнем не сыщешь!
Квартира гудела, как Дом культуры перед концертом. Дядя Петя играл на баяне, мама с тетей Галей из пятой квартиры обсуждали, где достать финский сервелат к Новому году, папа с мужиками решал судьбу «Спартака» в следующем сезоне. Я пристроилась в углу с альбомом — такое скопление людей было отличной возможностью попрактиковаться.
Рисовала быстро, набросками. Вот дядя Петя — старый, но еще крепкий дуб с музыкальными листьями. Вот Галина — кошка, мягкая и хитрая одновременно. Вот...
Я подняла глаза и увидела Игоря в центре комнаты. Он что-то увлеченно рассказывал, жестикулировал, улыбался. Вокруг него собрались человек пять, и все слушали, раскрыв рты. И тут я заметила.
От каждого слушателя к Игорю тянулась тонкая, едва видимая ниточка. Не настоящая, конечно — это мое восприятие так работало. Ниточки пульсировали, и по ним что-то текло. От людей — к нему. Что-то теплое, светлое, живое.
А люди вокруг потихоньку увядали. Едва заметно, но я-то видела! Дядя Петин дуб чуть осыпал листья. Кошка Галина прижала уши. Мамина курица нахохлилась.
Игорь же, наоборот, словно светился изнутри. Не своим светом — чужим, украденным, высосанным.
Меня затошнило. Я выскочила на кухню, плеснула в лицо холодной воды. Что происходит? Что он делает с людьми? И почему никто, кроме меня, этого не замечает?
— Эй, художница, чего прячешься? — в дверях появился Витька из моего класса, тот самый щенок овчарки. Тетя Валя была его бабушкой. — Пойдем танцевать, «Песняры» включили!
— Не хочу.
— Да ладно тебе! — Витька схватил меня за руку. — Что ты как... Ой, какая ты холодная! Заболела?
— Витя, — я вцепилась в его рукав. — Ты... ты Игоря видишь?
— Ленкиного? Ну да, классный мужик. Про Цоя рассказывал, представляешь? В Москве на концерте был!
— А тебе он не кажется странным?
Витька нахмурился:
— В смысле? Нормальный вроде. Хотя... — он почесал затылок. — Знаешь, рядом с ним как-то неуютно. Вроде и улыбается, и шутит, а глаза... Будто смотрит сквозь тебя. Или в тебя. Не знаю, как объяснить.
Значит, не только я чувствую!
— Вить, а можешь мне услугу оказать? Ну, по старой дружбе?
— Смотря какую, — насторожился он.
— Проследи за Игорем. Незаметно. Где живет, с кем общается, что делает после работы.
— Ты что, ревнуешь его к сестре? — фыркнул Витька.
— Дурак! Просто... просто мне кажется, с ним что-то не так. Пожалуйста!
Витька долго смотрел на меня, потом кивнул:
— Ладно. Но ты мне за это портрет нарисуешь. Нормальный, а не своих чудиков!
Если бы он знал, что его портрет-щенок был куда более нормальным, чем черная дыра по имени Игорь...
Витька оказался хорошим сыщиком. Через неделю он притащил целый блокнот наблюдений, исписанный корявым почерком.
— Короче, слушай, — он уселся на парту в пустом классе рисования. — Живет твой Игорь в общаге НИИ, комната на третьем этаже. Но вот что странно — соседи его почти не видят. Говорят, тихий, вежливый, но какой-то... неживой, что ли. Одна аспирантка сказала — как манекен из ГУМа.
— Что еще?
— На работе он появляется, но толком никто не знает, чем занимается. Вроде как в теоретическом отделе, но начальник отдела, Семен Маркович, при упоминании Игоря делает такое лицо, будто селедку тухлую съел. А еще... — Витька понизил голос. — Помнишь Нину Сергеевну из библиотеки? Ну, молодая такая, рыжая?
— Помню.
— Она две недели назад с Игорем в кино ходила. Один раз всего. А теперь на больничном — упадок сил, головокружения, апатия. Врачи ничего найти не могут.
Ноги вдруг стали ватными. Неужели не только с Ленкой?
— Вить, а можешь еще кое-что узнать? Откуда он вообще приехал? Точно из Москвы?
— Попробую. Но ты мне должна! И не абы что нарисовать, а чтоб красиво!
Дома Ленка лежала на диване с мокрым полотенцем на лбу. Ее бабочка едва трепетала, превратившись в бледную тень былого великолепия.
— Опять голова? — мама присела рядом, пощупала лоб. — Температуры нет. Может, давление? Где тонометр наш?
— Мам, не суетись, — слабо отмахнулась Ленка. — Просто устала. Игорь вечером придет, мы в театр собирались...
— Никуда ты не пойдешь! — отрезала мама. — Лежи давай. Я ему позвоню на работу, перенесете.
— Не надо! — Ленка попыталась встать, но закачалась. — Я в порядке, правда!
Она была совсем не в порядке. За месяц с небольшим моя яркая, энергичная сестра превратилась в собственную тень. Но самое страшное — она этого не замечала. Или не хотела замечать.
Вечером Игорь все-таки пришел. Принес лекарства из аптеки, усадил Ленку поудобнее, заварил чай с малиной.
— Вы не волнуйтесь, Марья Петровна, — говорил он маме. — Это осенний авитаминоз. Я в Москве достану хорошие витамины, финские. Через знакомых.
Я сидела в своей комнате и рисовала. Один и тот же портрет, снова и снова. Черная дыра становилась все четче, все глубже. И вдруг я заметила — в самом центре этой пустоты что-то шевелится. Что-то маленькое, пульсирующее, похожее на...
Дверь распахнулась. На пороге стоял Игорь.
— Можно? — он улыбался, но глаза оставались холодными. — Хотел поговорить.
Я инстинктивно прикрыла альбом локтем.
— О чем?
— О Лене. Я вижу, вы переживаете. Младшие сестры всегда трепетно относятся к личной жизни старших.
Он прошел в комнату, остановился у окна. В сумерках его силуэт казался вырезанным из черной бумаги.
— Я люблю вашу сестру, — продолжил он. — И собираюсь на ней жениться. Надеюсь, вы не против?
— А если против?
Игорь повернулся. Секунду мне казалось, что его глаза стали совсем черными, без белков и зрачков. Но тут он шагнул к свету, и все стало как обычно.
— Соня, — его голос был мягким, почти гипнотическим. — Вы талантливая девушка. Вам не стоит тратить время на пустые страхи. Лучше сосредоточьтесь на учебе. Кстати, могу помочь с поступлением в московский вуз. У меня есть связи...
— Спасибо, не надо.
— Как знаете. Но подумайте — разве вы не хотите, чтобы Лена была счастлива?
Он вышел, а я осталась сидеть, сжимая в руке карандаш так сильно, что он треснул. Конечно, я хотела счастья сестре. Но то, что делал с ней этот... этот кто? — счастьем не было.
На следующий день Витька перехватил меня у школы.
— Слушай, тут такое! Я через отца в милиции навел справки. Нет никакого Игоря Валентиновича Морозова в том московском институте, где он якобы учился. Такого вообще не значится! И в НИИ его документы какие-то мутные — все справки из разных мест, проверить невозможно.
— То есть он самозванец?
— Похоже на то. Но самое жуткое — я нашел в газетах старых... Короче, за последние пять лет в трех городах были похожие случаи. Молодой специалист, приезжий, обаятельный. Заводил романы с девушками. А потом девушки либо умирали от непонятной болезни, либо попадали в психушку. А мужчина исчезал.
Я почувствовала, будто кто-то выдернул из меня кости — и прислонилась к стене.
________________________________________________________