— Ты для него — пустое место, Машенька. Временный вариант, пока нормальная женщина не встретится. А я уж позабочусь, чтобы это случилось побыстрее.
Елена Семёновна произнесла это тихо, почти шёпотом, склонившись над кастрюлей с борщом, который она «исправляла» после невестки. Её лицо при этом оставалось абсолютно спокойным, даже благостным. Словно она молитву читала, а не проклинала брак собственного сына. Мария замерла в дверях с корзиной грязного белья в руках. Воздух в кухне стал густым, пахло пережаренным луком и валерьянкой — фирменным ароматом свекрови.
— Что вы сказали? — голос Марии дрогнул. Она знала, что сейчас произойдёт.
В коридоре послышался звук проворачиваемого в замке ключа. Щелчок. Ещё один. Дверь открылась, впуская с морозной улицы Егора.
Елена Семёновна мгновенно обернулась. На её лице больше не было той холодной, змеиной усмешки. Теперь там плескалась вселенская скорбь и материнская забота. Она тяжело вздохнула, схватилась за сердце и громко, так, чтобы было слышно в прихожей, запричитала:
— Ну за что ж ты так со мной, Машенька? Я ведь только посолила… Немножечко совсем. Не кричи на меня, прошу тебя, у меня давление с утра двести…
Егор вошёл в кухню, ещё не сняв куртку. Взгляд его был тяжёлым, уставшим. Он перевёл глаза с растерянной жены на мать, которая, театрально опершись о столешницу, пила воду дрожащей рукой.
— Опять? — выдохнул он. Не вопрос, а приговор. — Маш, ну я же просил. Мама полгода у нас, можно хоть каплю уважения проявить?
— Я не кричала, Егор! — Мария почувствовала, как к горлу подступает ком. Обида жгла, душила. — Она сама… Она сказала, что я…
— Что она сказала? — перебила свекровь мягким, елейным голосом. — Что борщ недосолен? Так это правда, сынок. Я ж как лучше хотела. А Маша сразу в крик, мол, не хозяйка я тут. Да я и не претендую… Завтра же съеду, не буду вам мешать, молодым…
Она всхлипнула и, шаркая ногами, побрела в свою комнату, оставляя за собой шлейф чувства вины, который тут же окутал Егора. Он посмотрел на жену с нескрываемым разочарованием.
— Ты становишься невыносимой, — бросил он и пошёл утешать мать.
Мария осталась одна посреди кухни. Руки тряслись так, что корзина с бельём чуть не выпала. Это продолжалось шесть месяцев. Елена Семёновна приехала «подлечиться» и погостить на пару недель, пока в её квартире делают ремонт, но ремонт загадочным образом затянулся, а здоровье свекрови требовало всё большего внимания. Внимания Егора, разумеется.
Первые месяцы Мария старалась не обращать внимания. Ну, подумаешь, переставила чашки. Ну, выбросила «случайно» любимый крем, сказав, что он просрочен. Мелочи. Житейское дело. Но потом началось страшное. Вещи не просто пропадали — они портились. На новом пальто Марии появился прожёг от утюга, хотя Мария точно помнила, что не гладила его. Свекровь тогда лишь развела руками: «Ох, деточка, какая же ты рассеянная стала, сама пожгла и забыла. Тебе бы витамины попить, для памяти».
И Егор верил. В этом была самая страшная часть трагедии. Егор, её любимый, рассудительный Егор, превращался в марионетку. Мать дёргала за ниточки жалости, и он послушно кивал.
Вечером того же дня Мария позвонила сестре. Разговор шёл шёпотом, в ванной, под шум включённой воды.
— Она меня сживает со свету, Оль, — шептала Мария в трубку, сидя на краю ванны. — Сегодня она сказала, что я для него пустое место. А когда он пришёл, выставила всё так, будто я истеричка. Егор смотрит на меня как на больную. Он реально думает, что у меня с головой проблемы.
— Она тебя жрёт, Машка. И дожрёт, если ты будешь сопли жевать, — коротко резюмировала Ольга. Сестра всегда была жестче, прагматичнее.
— А что мне делать? Я ему говорю, а он: «Мама святая, мама болеет».
— Доказательства нужны, — отрезала сестра. — Слова против слов — это пустое. Тем более, она актриса у тебя, я погляжу, народная. Нужна техника.
— Какая техника?
— Камера. Сейчас такие штуки продаются, крохотные. Ставь и пиши. Иначе ты не только мужа потеряешь, ты себя потеряешь. В дурку загремишь с нервным срывом, а она будет Егорушке пирожки печь и рассказывать, как невестка с катушек слетела.
Мария посмотрела на своё отражение в зеркале. Красные глаза, впалые щеки, серый цвет лица. Ей всего тридцать пять, а выглядит на все пятьдесят. Сестра права. Терять уже нечего.
На следующий день, пока свекровь была в поликлинике (очередной «смертельный» приступ мигрени), а Егор на работе, Мария установила камеру. Это был маленький чёрный кубик, который она спрятала на стеллаже в гостиной. Там стояло множество сувениров, книг и рамок с фотографиями. Камеру Мария замаскировала среди корешков старых энциклопедий, направив объектив на центр комнаты и диван — главную сцену домашних баталий.
Прошло три дня. Три дня тишины. Елена Семёновна вела себя подозрительно тихо, лишь изредка поджимая губы, когда Мария проходила мимо. Это затишье пугало больше, чем скандалы. Свекровь что-то готовила. Какой-то грандиозный финал.
И он наступил в пятницу.
Когда Мария вошла в квартиру, дома было тихо. Слишком тихо. Елена Семёновна сидела в гостиной, в кресле, и перебирала какие-то бумаги. Увидев невестку, она быстро спрятала листки за спину.
— Рано ты сегодня, — процедила она.
— Отпросилась, — Мария прошла на кухню, стараясь не смотреть на свекровь.
Она начала готовить. Настроение было тревожное. Руки не слушались. Через полчаса в кухню заплыла Елена Семёновна.
— Лазанью делаешь? — спросила она, брезгливо сморщив нос. — Тяжёлая пища. У Егорушки желудок слабый. Лучше бы паровые котлетки.
— Он любит лазанью, — отрезала Мария, нарезая овощи.
— Любит… Много ты знаешь о том, что он любит. Ты вообще о нём не думаешь. Только о себе. Карьеристка.
Мария промолчала. Она помнила про камеру. Пусть пишет. Но действие происходило на кухне, а камера была в гостиной. Нужно было как-то перенести конфликт туда, если он начнётся. Но Елена Семёновна, видимо, решила сменить тактику. Она подошла вплотную.
— Ты ведь знаешь, что он подал на развод? — прошептала она.
Нож в руках Марии звякнул о доску.
— Что?
— Ой, не делай вид, — свекровь улыбнулась, и улыбка эта была страшной. — Он мне вчера сказал. Устал он от тебя. От истерик твоих, от грязи, от того, что уюта нет. Документы уже у юриста.
— Вы лжёте.
— Я? Лгу? — Елена Семёновна рассмеялась. — Я мать. Матерям не лгут. Он просто жалеет тебя, сказать боится. Ждёт удобного момента.
В груди у Марии похолодело. Мог ли Егор? В последнее время они действительно отдалились. Он стал замкнутым, чужим. А вдруг это правда? Вдруг эта женщина капала ему на мозги так долго, что он сдался?
— Я позвоню ему, — Мария потянулась за телефоном.
— Звони, звони, — свекровь выхватила полотенце со стола и швырнула его на пол. — Устрой истерику прямо по телефону. Пусть он ещё раз убедится, что ты психопатка.
Мария глубоко вдохнула. Нельзя поддаваться. Нужно успокоиться.
— Я пойду в магазин, — сказала она неожиданно для самой себя. Ей нужно было выйти, проветриться, собраться с мыслями. И проверить, работает ли запись. — Куплю вина. Если развод — так отметим.
Она выскочила из квартиры, даже не взглянув на ошарашенную свекровь. На улице шёл мокрый снег. Мария села в машину, но никуда не поехала. Она включила приложение на телефоне, синхронизированное с камерой. Картинка была чёткой. Гостиная. Пусто.
Мария ждала. Прошло пять минут. Десять. В кадре появилась Елена Семёновна. Она ходила по комнате, прижав телефон к уху.
— Да, сынок, да… — её голос на записи был слышен глуховато, но разборчиво. — Ой, не знаю, что и делать. Она пришла, как фурия. Накричала, швыряла продукты… Я боюсь её, Егорушка. Она грозилась… Да, да, приезжай скорее. Мне страшно. Сердце колет.
Спектакль начинается.
На экране было видно, как Елена Семёновна закончила разговор. Затем она подошла к серванту. Мария затаила дыхание. Свекровь открыла дверцу, достала старинную фарфоровую статуэтку — балерину, подарок бабушки Марии. Это была единственная вещь, которой Мария дорожила по-настоящему, память о детстве.
Елена Семёновна повертела статуэтку в руках. Усмехнулась. А затем, с размаху, ударила ею об угол стола. Голова балерины отлетела. Свекровь бросила осколки на пол, прямо в центр ковра.
Но этого ей показалось мало. Она подошла к зеркалу, висевшему над комодом. Взлохматила свои идеально уложенные седые волосы. Расстегнула верхнюю пуговицу блузки, потом резко дёрнула ворот, так что отлетела пуговица.
Мария смотрела на экран, не веря своим глазам. Это было похоже на безумие. Расчётливое, холодное безумие.
Елена Семёновна оглядела комнату. Взяла со столика журнал, разорвала его и разбросала листы. Потом легла на пол, рядом с осколками статуэтки. Приняла позу: одну руку под голову, другую — на грудь. Закрыла глаза. Полежала секунду, открыла, поправила юбку, чтобы ноги лежали «красиво и беспомощно», и снова закрыла глаза.
Мария поняла: пора.
Она вышла из машины и побежала к подъезду. Лифт, казалось, ехал целую вечность. Когда она открывала дверь квартиры, руки уже не дрожали. Внутри была ледяная решимость.
Егор прибежал через две минуты после неё. Он влетел в квартиру, запыхавшийся, с дикими глазами.
— Мама! — закричал он ещё с порога.
Он ворвался в гостиную. Картина была ужасающей: разгромленная комната, осколки, и мать, лежащая без движения.
— Боже мой… — Егор упал перед ней на колени. — Мама! Мама, ты слышишь?
Елена Семёновна медленно, с трудом приоткрыла веки.
— Егорушка… — прошептала она слабым, умирающим голосом. — Сынок… Она… Она меня толкнула… Я говорила ей… Не надо… А она схватила статуэтку… И…
Она закатила глаза, изображая обморок.
Егор медленно поднялся. Он повернулся к Марии. Та стояла в дверях, прислонившись к косяку, и спокойно смотрела на этот цирк. В глазах мужа была такая ярость, какой Мария не видела за все десять лет их брака.
— Ты… — прохрипел он. — Ты чудовище. Ты подняла руку на пожилого человека? На мою мать?
Елена Семёновна на полу издала жалобный стон, подливая масла в огонь.
— Егор, — голос Марии стал жёстким, металлическим. — Посмотри на телевизор.
Её тон был таким властным, что Егор невольно замер. Мария нажала кнопку. Современный смарт-ТВ, сопряжённый с телефоном, мигнул и показал картинку.
— Это запись с камеры, — пояснила Мария. — Пятнадцать минут назад. Смотри внимательно, Егор. Не отводи глаза.
На большом экране в 4К разрешении появилась Елена Семёновна. Живая, здоровая, с идеальной укладкой.
Егор смотрел, открыв рот. Он видел, как мать говорит с ним по телефону, жалуясь на «фурию». Видел, как она спокойно кладёт трубку.
Егор видел, как мать берет статуэтку. Он узнал её — подарок бабушки, который Маша берегла как зеницу ока. Удар. Осколки летят на ковёр.
Затем Елена Семёновна уже рвала на себе блузку. Спокойно, методично. Как профессиональная актриса в гримёрке перед выходом на сцену. Вот она ложится на пол. Вот поправляет юбку. Вот репетирует позу «умирающего лебедя».
Видео закончилось. Экран погас.
Егор стоял, не шевелясь. Его плечи опустились, словно на них положили бетонную плиту. Он медленно, очень медленно повернул голову к матери.
Елена Семёновна уже не лежала в обмороке. Она сидела на ковре, подобрав под себя ноги, и судорожно пыталась застегнуть разорванную блузку. Маска святой мученицы сползла, обнажив испуганную, злобную старуху, которую поймали за руку.
— Это монтаж… — просипела она. — Это всё компьютер… Она подделала… Егорушка, ты же не поверишь этой…
— Встань, — голос Егора был тихим, мёртвым.
— Сынок, у меня сердце…
— Ты полгода врала мне, — сказал он. Это была констатация факта. — Ты врала про её истерики. Про испорченные вещи. Ты разбила бабушкину статуэтку. Ты заставила меня думать, что моя жена сходит с ума.
— Я хотела как лучше! — взвизгнула свекровь, понимая, что теряет контроль. — Она тебе не пара! Ты посмотри на неё! Она же холодная, пустая! Я мать, я вижу! Я спасала тебя!
— Ты уничтожала меня, — Егор покачал головой. — Ты не спасала. Ты просто не могла пережить, что я счастлив с кем-то, кроме тебя.
Он отвернулся от неё и подошёл к Марии. Взял её за руки. Его ладони были ледяными.
— Маш… — он запнулся, горло перехватило. — Я… Я не знаю, как… Прости. Господи, какой же я идиот.
Мария не отдёрнула руки, но и не обняла его. Ей нужно было время. Но она видела: пелена спала.
В комнате повисла тяжёлая пауза. Елена Семёновна переводила взгляд с сына на невестку. Она поняла, что проиграла. И не просто битву, а всю войну.
Свекровь выпрямилась. Вздёрнула подбородок. Гордость — единственное, что у неё осталось, пусть и фальшивая.
— Что ж, — произнесла она сухо, поправляя растрёпанные волосы. — Я вижу, я здесь лишняя. Не нужно меня выгонять, Егор. Я не позволю так с собой обращаться. Ноги моей здесь больше не будет.
Она пошла в свою комнату. Через минуту оттуда послышался шум открываемого шкафа и звон вешалок. Она демонстративно громко швыряла вещи в чемодан.
Ни Егор, ни Мария не сдвинулись с места.
Через двадцать минут Елена Семёновна вышла в прихожую. Она была в пальто и шляпе, с чемоданом на колёсиках.
— Я уезжаю к тёте Вале, — бросила она в пространство, не глядя ни на кого. — А завтра вернусь к себе. И не звони мне, Егор. Когда поймёшь, какую ошибку совершил, будет поздно.
Она ждала. Ждала, что сын бросится к ней, остановит, упадёт в ноги. Но Егор продолжал смотреть в окно. Мария стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на свекровь спокойным, тяжёлым взглядом.
Дверь хлопнула.
Жизнь не наладится за один вечер. Но, по крайней мере, в их доме больше не было посторонних режиссёров. Теперь они будут писать свой сценарий сами. Без суфлёров.