— Ноги! Ноги отряхивай, я кому сказал? Ты мне сейчас весь ковролин глиной уделаешь, а химчистка, между прочим, денег стоит! И дверью, дверью не хлопай, это тебе не холодильник!
Марина замерла с занесённой над порогом ногой. Ботинок, предательски нацеплявший осенней жижи, завис в сантиметре от стерильно чистого резинового коврика. Борис смотрел на неё с водительского сиденья так, будто она собиралась загрузить в салон навозную кучу, а не сесть сама. Его лицо, обычно спокойное и даже слегка одутловатое от любви к домашним пирожкам, сейчас исказила гримаса священного ужаса. Ещё бы. Они же собирались выехать на Ней. На Машине.
— Борь, ну дождь же, — тихо сказала Марина, стараясь говорить так, чтобы дыхание не запотело боковое стекло. — Грязь повсюду. Я аккуратно.
— Аккуратно она... — пробурчал Борис, ревниво поглаживая руль. — Садись уже.
Марина вздохнула и, сжавшись в комок, просочилась на пассажирское сиденье. Вот так всегда. Три месяца назад Борис торжественно объявил, что покупает машину «для семьи». Семья, состоящая из них двоих и кота Барсика, обрадовалась. Марина мечтала, как они будут ездить в «Ашан» не на перекладных, как летом рванут на речку, а осенью — за грибами в дальний лес, куда автобусы ходят раз в пятилетку.
Ага, размечталась.
Купил он чёрный, огромный, сверкающий лаком кроссовер. В кредит, конечно, но с таким видом, будто вынул наличку из кармана широких штанин. И с того самого дня жизнь Марины превратилась в ад. Машина стала не средством передвижения, а божеством. Идолом, требующим поклонения и жертв. Жертвой, разумеется, стала Марина.
— Мы в магазин заедем? — с надеждой спросила она, когда они выехали со двора. Кроссовер плыл над асфальтом, Борис вёл его с выражением лица капитана океанского лайнера.
— В какой ещё магазин? — он поморщился, объезжая лужу так старательно, словно это была пропасть. — Ты время видела? Там сейчас парковка битком. Мне что, в эту кашу лезть? Чтобы какой-нибудь идиот мне дверью бочину пробил? Нет уж. Я тебя у метро высажу, сама купишь, что надо. Там и на автобусе до дома две остановки.
— Борь, там сумки тяжелые будут. Мука, картошка...
— Своя ноша не тянет, — отрезал муж, прибавляя громкость на магнитоле. Играл шансон про тяжелую долю, что выглядело особенно иронично в салоне с климат-контролем. — И вообще, тебе полезно ходить. Движение — жизнь. А машине обкатка нужна бережная.
У метро он её действительно высадил. Не на остановке, боже упаси, там же автобусы толкаются, а метров за двести, где посуше. Марина смотрела вслед удаляющемуся чёрному крупу «семейного» автомобиля и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и злое.
В тот вечер она притащила домой четыре пакета. Ручки врезались в ладони, оставляя красные полосы, спина ныла так, будто Марина разгружала вагоны. Дома было тепло и пахло жареной картошкой — Борис успел пожарить себе ужин. Он лежал на диване перед телевизором, сытый и довольный.
— О, пришла? — кинул он, не поворачивая головы. — А че так долго? Я уж думал, тебя волки съели. Хлеба купила?
Марина молча поставила пакеты на пол. Один из них с предательским треском лопнул, и картофелины, весело подпрыгивая, покатились по линолеуму, забиваясь под шкафы.
— Ну вот, — Борис оторвался от экрана. — Теперь грязь развезёшь. Аккуратнее надо быть, Марин. Что ты как слон в посудной лавке?
И тут её прорвало. Не было криков, не было битья тарелок. Она посмотрела на свои красные руки, на рассыпанную картошку, на мужа, который даже не подумал встать.
— Боря, — сказала она очень спокойным голосом. — А дай мне ключи. Я завтра сама съезжу. Мне к маме надо.
Борис аж поперхнулся воздухом. Он сел, глядя на жену, как на сумасшедшую.
— Ты? За руль? Моей ласточки? — он рассмеялся, но смех вышел нервным. — Марин, ты в своём уме? Ты права получила десять лет назад и с тех пор только за тележку в супермаркете держалась. Ты ж её поцарапаешь на первом же повороте! Там габариты! Там электроника! Это тебе не велосипед!
— Я аккуратно.
— Нет! — он рубанул ладонью воздух. — Исключено. Это мужская машина. Серьёзная техника. Тебе вон... проездной купить? Я оплачу.
Марина кивнула. Развернулась и ушла в ванную. Там она посмотрела на себя в зеркало. Обычная женщина, тридцать лет. «Бойкая Маринка» — так её называли в институте. Куда делась та Маринка? Растворилась в борщах, в заботе о Борисе, в экономии «на чёрный день»?
Она вспомнила, как на прошлой неделе видела в ломбарде рекламу: «Скупаем золото дорого». А у неё в шкатулке лежали серьги, которые Борис дарил на юбилеи. Тяжелые, безвкусные, «купеческие», как она их называла про себя. И цепочка толщиной с палец. И шуба... Та самая норковая шуба, которую Борис заставил её купить три года назад, чтобы «перед людьми не стыдно было», и в которой она чувствовала себя пленной медведицей. В автобусе в ней жарко, ходить пешком — тяжело. Висит в шкафу, моль кормит.
Утром, пока Борис спал, Марина собрала всё «богатство». Шубу упаковала в плотный пакет. Золото сгребла в кошелек.
Через три дня во двор въехало Оно.
Борис как раз полировал диски своей «ласточки» специальной тряпочкой из микрофибры. Услышав странный звук, напоминающий жужжание сердитого шмеля, он поднял голову. Во двор, лихо подпрыгивая на лежачем полицейском, вкатилась маленькая, круглая машинка пронзительно-салатового цвета. Она была похожа на леденец, который кто-то уронил в пыль, но потом протёр и пустил в дело. Daewoo Matiz. Не новый, далеко не новый, но бодрый. На заднем стекле красовалась наклейка: туфелька и надпись «Уважай маленьких!».
Машинка дернулась, чихнула и заглохла ровно в двух метрах от бампера Борисова кроссовера. Дверь открылась, и оттуда, сияя, как начищенный самовар, вышла Марина. В джинсах, в короткой удобной курточке и кроссовках.
Борис выронил тряпочку.
— Это... — он ткнул пальцем в салатовое чудо. — Это что такое?
— Это Жужа, — гордо сообщила Марина, хлопая дверцей. Звук получился звонкий, консервный. — Моя машина.
— Твоя?! — Борис начал краснеть, надуваясь от смеха. — Марин, ты угнала тележку из парка аттракционов? Где педали, крутить надо? Ой, не могу!
Он ржал так, что на балконы вышли соседи. Он держался за живот, вытирал слезы.
— Ты продала шубу? Ради этого... этой бешенной табуретки? Марин, ну ты даешь! Ой, умора! Капсула смерти! Ты же в ней как в аквариуме!
— Зато моя, — отрезала Марина. — И я не буду просить тебя отвезти меня за картошкой.
— Ну-ну, — отсмеявшись, Борис вытер глаза. — Давай. Посмотрим, сколько ты проездишь. До первого столба. Или пока она не развалится. Это ж не машина, это пробник.
Но Марина его уже не слушала. Она закрыла Жужу на ключ (сигнализации не было, зато был центральный замок, работающий через раз) и пошла домой. Походка у неё изменилась. Исчезла шаркающая тяжесть вечной «тягловой лошади».
Начались будни. Первую неделю Борис каждый вечер встречал её с ехидным вопросом:
— Ну как? Крылья ещё не отвалились? Бампер на месте?
Было ли ей легко? Чёрта с два. Марина не садилась за руль десять лет. В первый же выезд она заглохла на оживленном перекрестке. Сзади сигналили, какой-то водитель маршрутки орал в окно что-то про обезьяну. Руки тряслись, нога прыгала на сцеплении. Она вспотела так, что хоть выжимай. Хотелось бросить всё, убежать и никогда больше не подходить к этому салатовому кошмару.
Но потом она вспомнила лицо Бориса. Его снисходительную ухмылку: «Я же говорил».
— Ну уж нет, — прошептала Марина, поворачивая ключ зажигания. Жужа заурчала, как довольный кот. — Поехали, девочка. Мы им покажем.
Она начала ездить по вечерам, когда машин поменьше. Тренировала парковку между мусорными баками во дворе. Читала форумы «матизоводов», узнала, что такое «троит движок» и куда заливать омывайку. Оказалось, что ничего космического в этом нет.
Через месяц она уже лихо перестраивалась в потоке. Выяснилось, что у «бешеной табуретки» есть колоссальное преимущество: она пролезала там, где Борис на своём крейсере боялся даже дышать.
Однажды в субботу они поехали на рынок. Борис — на своей, Марина — на своей («Мне надо по делам заскочить, встретимся там»).
У рынка был ад. Парковка забита. Борис кружил минут двадцать, матерясь сквозь зубы, выискивая место, достаточно широкое, чтобы открыть его драгоценные двери. Марина же увидела крошечную дырку между столбом и какой-то «Газелью», нырнула туда, затянула ручник и через две минуты уже выбирала помидоры.
Когда Борис, злой и взмыленный, наконец припарковался в трёх кварталах и дошел до рядов, Марина уже стояла с полными пакетами.
— Давай ко мне кинем, — легко предложила она. — Я ближе стою.
Борис скривился, но спорить не стал. Когда он увидел, куда она втиснула машину, у него глаза на лоб полезли.
— Ты как отсюда выезжать будешь? Ты ж заперта!
— Смотри и учись, — хмыкнула Марина.
Она села, выкрутила руль до упора, пару раз тыркнулась вперёд-назад и выскочила из ловушки, как пробка из шампанского.
С того дня в их отношениях что-то неуловимо изменилось. Борис перестал шутить про «табуретку». Теперь он смотрел на жену с подозрением. Марина стала реже бывать дома.
— Ты где? — звонил он вечером, ожидая ужина.
— Я занята, Борь. Заказ везу, — отвечала она.
Оказалось, что машина даёт не только свободу, но и деньги. Марина, которая раньше пекла торты только для знакомых, теперь развозила их по всему району. Кондиционер в Матизе не работал, но она приоткрывала окна, включала радио «Ретро ФМ» и пела во всё горло. Ей нравилось. Ей безумно это нравилось. Она чувствовала себя живой.
А Борис скучал. Его «статусная» машина большую часть времени стояла под окном, собирая пыль. Ездить на ней на работу было жалко («пробег накручивать»), в магазин — неудобно. Он всё чаще ездил на метро, успокаивая себя тем, что бережёт ресурс автомобиля для «важных случаев».
И вот настал декабрь. Время корпоративов.
Борис готовился к этому событию как к коронации. Нагладил рубашку, достал лучший костюм. Его фирма гуляла в загородном ресторане, пафосном и дорогом.
— Машину брать не буду, — заявил он, крутясь перед зеркалом. — Я выпью, расслаблюсь. Имею право.
— Такси вызовешь? — спросила Марина, украшая кремом очередной бисквит.
— Зачем такси? — удивился Борис. — Ты меня заберешь.
Это прозвучало не как просьба, а как приказ. Само собой разумеющийся факт. У жены же есть колёса, вот пусть и отрабатывает.
— Боря, я вообще-то работать буду допоздна...
— Ничего, отложишь свои тортики. Мужа с корпоратива забрать — святое дело. Я позвоню.
Он уехал, благоухая дорогим парфюмом. Марина посмотрела ему вслед, вытерла руки о передник и задумчиво хмыкнула.
Вечер выдался мерзкий. С неба сыпалась ледяная крупа, дороги превратились в грязное месиво. Пробки — десять баллов. Город стоял в предновогодней агонии.
Звонок раздался в одиннадцать.
— Марин! — голос Бориса был весёлым, шумным и заметно пьяным. На фоне грохотала музыка, слышался женский смех. — Всё, мы закругляемся. Давай, подгребай. Я ребятам сказал, что за мной жена приедет. Жду у главного входа!
— Борь, тут погода жуткая...
— Да ладно тебе! Ты ж у меня шумахер! Давай, одна нога здесь, другая там. Я замёрзну, пока такси ждать буду, да и цены сейчас конские. Всё, целую!
Он отключился. Марина медленно оделась. Вышла во двор. Снег приятно хрустел под ногами. Она завела Матиз, включила печку. Стекло начало оттаивать.
Через сорок минут она подъехала к ресторану. Парковка была забита элитными авто: «Лексусы», «БМВ», «Ауди». Её маленький салатовый Матиз с наклейкой на заднем стекле смотрелся здесь как дворняга на выставке пуделей. Охранник на въезде посмотрел на неё с сомнением, но шлагбаум поднял.
Борис стоял на крыльце в окружении коллег — двух мужчин и расфуфыренной дамы в шубе. Он громко что-то рассказывал, активно жестикулируя. Увидев свет фар, он радостно махнул рукой:
— О! А вот и моя карета! Я ж говорил, как штык!
Марина подъехала прямо к ступенькам. Остановилась. Свет фонаря упал на грязный, но гордый бок Матиза.
Улыбка сползла с лица Бориса. Коллеги замолчали. Дама в шубе приподняла бровь:
— Борис Аркадьевич, это... за вами? Какая прелесть. Винтаж?
Борис побагровел. Он рванул к машине, дернул ручку пассажирской двери. Закрыто.
Он постучал в стекло.
— Марин, ты чего? Открой! Люди смотрят!
Марина нажала кнопку стеклоподъемника. Стекло поползло вниз с натужным жужжанием. Из салона пахнуло теплом и сладким запахом ванильного бисквита. Играла какая-то бодрая музыка.
— Марин, открывай, холодно! — шипел Борис, оглядываясь на коллег. — Ты зачем на ЭТОМ приехала? Позоришь меня... Ладно, потом поговорим. Пусти!
Марина посмотрела на мужа. На его дорогой костюм, на испуганные глаза, в которых читался только страх за свою репутацию. Не радость, что жена приехала в метель, не благодарность. Только стыд.
И она улыбнулась.
— Извини, Борь, — сказала она громко, так, чтобы слышали его коллеги.
— Что? В смысле извини?
— Не могу я тебя посадить. Боюсь.
— Чего ты боишься? — взвизгнул он.
— Понимаешь... — Марина ласково похлопала по рулю. — Машинка у меня маленькая, старенькая. Подвеска слабая. Я боюсь, твоя огромная самооценка сюда просто не поместится. Дном асфальт зацепим, искры полетят. Опасно это.
Повисла тишина. Коллеги за спиной Бориса начали хихикать. Дама в шубе откровенно прыснула в кулак.
— Ты... ты что несёшь? — Борис хватал ртом воздух, как рыба. — Марин, не дури! Открой дверь!
— Не-а, — легко ответила она. — Не хочу рисковать техникой. Ты же сам говорил: статусная вещь требует бережного отношения. Вызывай «Комфорт Плюс», милый. Там машины крепкие, выдержат.
Она нажала кнопку. Стекло поползло вверх, отрезая искаженное лицо мужа.
— Дома будешь — не шуми, мне завтра рано вставать, заказ горит, — крикнула она уже через стекло.
Включила первую передачу, подмигнула фарами охраннику и, лихо развернувшись на пятачке (благо, габариты позволяли), дала по газам. Матиз весело взвизгнул шинами и растворился в снежной пелене.
Борис остался стоять на крыльце. Снег падал на его лакированные туфли, на дорогую прическу. Сзади кто-то из коллег хлопнул его по плечу:
— Ну ты, Боря, даешь. Жена у тебя — огонь! А ты говорил — «курица»... Тут не курица, тут орлица, блин.
Борис дрожащими пальцами достал телефон и открыл приложение такси. «Высокий спрос. Ожидание 25 минут». Ценник горел красным.
В салоне такси, которое приехало через полчаса, Борис ехал молча. Он думал о том, что завтра воскресенье. И что ему, наверное, впервые в жизни придется самому идти за картошкой. Потому что ключи от черного кроссовера лежали у него в кармане, а ключи от своей жизни Марина, кажется, забрала себе. И возвращать не собиралась.