В будние дни, когда родителей Антонины не было дома, друзья часто приходили в ее квартиру. Сереже безумно нравилось бывать у Тони. Такой роскоши, такого уюта и такого изобилия он никогда в жизни не видел. Большая, светлая квартира, полная красивой мебели, ковров, книг, и особый, чистый запах благополучия, который так контрастировал с запахом его дома — смесь дешевого табака, щей и вечной усталости. Тоне же, выросшей в этой среде, казалось, что они живут в самой обыкновенной, ничем не примечательной квартире.
— Тебе так только кажется, Тонь, — говорил Сергей, с наслаждением развалившись на мягком диване в гостиной. — Просто ты иначе не жила и не знаешь. Вон, и в холодильнике у вас прямо рай земной, а у нас мать из одного куриного окорочка и первое, и второе на неделю готовит, — он горько вздохнул и добавил, — отрежь-ка еще кусок той, вон, докторской, а то с утра почти ничего не ел.
— Это как — из одного окорочка первое и второе? — искренне удивилась девочка, нарезая ровными ломтиками колбасу на красивую фарфоровую тарелку, где уже лежал кусок окорока и несколько видов сыра. Для нее это было загадкой.
— А вот так, — парень горько усмехнулся. — Сначала она варит бульон на этом окорочке — вот тебе и первое, суп. Потом вытаскивает это мясо, обжаривает его с луком и смешивает с макаронами — вот тебе и второе, макароны по-флотски. А косточку еще собакам соседским отдает, чтобы совсем уж даром не пропадала. — Он снова засмеялся, но в его смехе не было веселья, лишь горечь и обида. — Нет, я никогда не буду так жить, как мои предки. В лепешку разобьюсь, но у моих детей все будет. Все. И свой угол, и еды вдоволь, и чтобы никто не смел их пальцем тронуть.
— Зачем же в лепешку? — с искренним испугом спросила Антонина. — Есть же и другие, нормальные способы. Хорошие.
— Какие же? — с неожиданным интересом удивился Сергей, запивая бутерброд сладким чаем.
— Ну, можно хорошо учиться, — начала Тоня, стараясь говорить убедительно. — Получить достойное образование и устроиться на работу, где хорошо платят. Инженером, врачом, программистом… А можно, — она вдруг смутилась, засмеялась и прикрыла ладонью рот, — можно жениться удачно. Ну, там, на богатой невесте. Как в старых романах.
— Скажешь тоже, — фыркнул Сергей, откусывая огромный кусок бутерброда. — Учиться хорошо — это сразу не про меня, там уже все ясно. А жениться удачно… Не получится. Мне, вообще-то, Маринка Гридасова нравится, из моего же класса. Вот на ней, может, и женюсь. — Он сказал это просто, невинно, не замечая, как Тонино лицо на мгновение окаменело. — Только отец у нее, между прочим, законченный алкаш, а мать на том же консервном заводе работает, что и мои мать с отчимом. Вот уж удачный брак получится, — он снова засмеялся, на этот раз уже по-настоящему, а сердце Тони в этот миг оторвалось, провалилось куда-то в бездну и разбилось на тысячи острых осколков.
Девушка совершенно растерялась. Все это время, все эти недели их дружбы, она втайне думала, что хоть чуть-чуть, но нравится Сергею. Что он ходит к ней не только из-за помощи с сестрой. А оказалось, он видит в ней просто удобного друга, приятеля, и вся его душа и мысли заняты другой — Мариной Гридасовой. Еще бы, как могла она, серая мышка-отличница, соперничать с Маринкой? Гридасова одевалась модно и ярко, занималась бальными танцами, у нее была смелая, почти вызывающая походка, и она была современной, продвинутой девушкой, не то что застенчивая Антонина, погруженная в книги и музыку.
«Ну, ничего, — подумала Антонина, сжимая под столом пальцы в бессильном кулаке и заставляя себя улыбнуться. — Мы еще в школе учимся. Все только начинается. Вырастем, все может измениться. Главное — быть рядом. Главное — ждать».
И Тоня, с присущим ей упорством и терпением, заняла выжидательную позицию. Она точно знала — ждать она умела. Она ждала его все эти годы, с самой первой линейки. Что для нее еще несколько лет? Вскоре она и сама заметила, что Сергей начал вертеться вокруг Марины Гридасовой. Он стал чаще появляться в тех местах, где она тусовалась, старался с ней заговаривать, и в его глазах, когда он смотрел на Маринку, загорался огонек, которого так не хватало Тоне. Она наблюдала за этим со стороны, с тихой, ноющей болью в груди, но не отступала. Ее стратегия была иной — на дальнюю дистанцию. Она была уверена, что время и ее верность рано или поздно сделают свое дело.
********
Однажды Тоня, всегда такая сдержанная и рассудительная, впервые в жизни устроила матери настоящую истерику. Это случилось в их уютной гостиной, когда Людмила Константиновна, вернувшись с работы, попыталась вручить дочери новое, купленное по случаю платье. Оно было из добротной шерсти, с кружевным воротничком и строгим кроем — типично «мамино», как мысленно окрестила его Тоня.
— Что это? — ее голос, обычно мягкий, прозвучал резко и высоко, заставив мать вздрогнуть.
— Тебе же нравится бордовый цвет, Тонечка, — неуверенно произнесла Людмила Константиновна, растерянно разглядывая дочь. — Ткань отличная, не мнется. Я специально у Виктории Петровны заказывала, у нее все девочки из учительской подобные платья носят…
— Носят! Носить это могут только старухи! — выкрикнула Тоня, и ее голос сорвался на визг. Она с силой швырнула платье на спинку дивана, как будто оно было ядовитым. — Я не хочу выглядеть как учительница пения! Я не хочу!
Людмила Константиновна отступила на шаг, ее доброе, привыкшее ко всему лицо выражало полнейшее недоумение.
— Тонечка, родная, да что с тобой? Ты раньше была всем довольна, никогда не капризничала из-за одежды. Что случилось-то? Объясни мне, — голос ее дрогнул от обиды и беспомощности.
— Ты еще спрашиваешь, мама? — Тоня заломила руки, и ее глаза наполнились слезами злости и отчаяния. — Ты посмотри на меня! Мне семнадцать лет! А я хожу, как… как синий чулок! Как будто мне уже сорок! Эти мешковатые кофты, эти юбки ниже колена, эти туфли на низком каблуке! Я ненавижу свою одежду!
— Но тебе же нравилось это платье, мы его вместе выбирали в прошлом месяце! — попыталась возразить мать, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Я врала! — почти закричала дочь. — Я всегда врала, потому что не хотела тебя расстраивать! Я хочу носить короткие, модные юбки! Хочу туфли на высокой шпильке, от которых ноги кажутся бесконечными! Я хочу научиться водить машину, красить губы яркой-яркой помадой, чтобы они были как будто сочные вишни! Я хочу, чтобы на меня оборачивались, мама! Не как на дочку директора музыкальной школы, а как на девушку!
Людмила Константиновна всплеснула руками, словно отгоняя саму мысль о таком неприличии.
— Тонечка, да опомнись! Но ведь это же… это же чистой воды пошлость! Высоченные каблуки, яркая помада… Ты же себя не уважать будешь! И папа… если об этом узнает папа, — она понизила голос, как будто Павел Иванович уже стоял за дверью, — он не обрадуется таким твоим мыслям. Он подполковник, у него репутация!
— А мне плевать! — выкрикнула Антонина, и ее прорвало окончательно. Напряжение, скопившееся за долгие годы, боль неразделенной любви, унижение — все выплеснулось наружу в этом крике. — Мне плевать, что подумает папа! Ты посмотри на моих одноклассниц! На Марину Гридасову! На них парни уже заглядываются, провожают до дома, дарят цветы! А я? Я, Антонина Грановская, нужна мальчикам только для того, чтобы списать домашнее задание по физике или позаниматься музыкой! Я для них ходячая энциклопедия, а не девушка! — И, не в силах сдержаться, она закрыла лицо ладонями и горько, навзрыд зарыдала, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий.
Конечно, ее одноклассницы были здесь ни при чем. Всему виной была одна-единственная, всепоглощающая и безответная любовь к другу детства — Сереже Черемисову. Это он, сам того не ведая, заставлял рыдать отличницу и умницу Грановскую. Это из-за него, из-за его равнодушных, скользящих мимо нее глаз, она готова была забросить учебу, забыть о скрипке и стать такой же яркой, дерзкой и заметной хулиганкой, как Марина, которая теперь неотлучно висела у него на руке.
Но ни слезы, ни скандал, ни молчаливые упреки не помогли. Черемисов уже второй месяц официально встречался с Мариной Гридасовой. Для Тони это стало окончательным приговором. У нее началась самая настоящая депрессия.
Она почти не спала, ворочаясь всю ночь и представляя себе их вместе, не ела, отталкивая тарелки с любимыми мамиными блюдами, и целыми днями лежала, уткнувшись лицом в стену, безмолвная и безучастная. Она угасла, как осенний цветок.
Родители, впервые столкнувшись с такой бедой, не знали, чем помочь своей единственной, всегда такой послушной дочери. Уговоры, чаи с ромашкой, разговоры по душам — ничто не действовало. И тогда, посовещавшись, они приняли решительные меры. Тоню решено было отправить на весь одиннадцатый класс к тетушке Ане, сестре отца, в Москву. Смена обстановки, новая школа, столичная жизнь — вот что, по их мнению, должно было вывести ее из ступора.
— Ты поедешь к тете Ане, — категорично, не допуская возражений, заявила как-то утром Людмила Константиновна, распахивая шторы в комнате дочери. — Учиться будешь там. А там, глядишь, и поступать решишь в московский вуз. Тебе это только на пользу.
— Я никуда не поеду, — безжизненно, уткнувшись в подушку, пробормотала Тоня. Ее голос был плоским и пустым.
Людмила Константиновна вздохнула, села на край кровати и положила руку на неподвижное плечо дочери.
— Значит, ты хочешь и в следующем году, и после него валяться вот так же целыми днями на кровати? Заедать свою несчастную любовь булочками и конфетами? Толстеть, хуже того, покрываться прыщами от неправильного питания и стресса? — Она намеренно говорила жестко, почти жестоко. — Потому что, милая моя, в таком случае, у тебя вообще не останется шансов. Толстых, неопрятных и ленивых никто не любит. И уж тем более — твой Ромео. Он с такой и на велосипеде-то рядом не сядет.
Эти слова подействовали на Тоню как удар хлыста. Она резко привстала на кровати, и в ее потухших глазах вспыхнул огонек — сначала злости, а потом и решимости.
— Хорошо, — хрипло сказала она. — Я поеду, мама.
За год, проведенный в Москве, Тоня, действительно, преобразилась до неузнаваемости. Столичная жизнь, энергия и напор тети Ани, женщины современной, свободной и стильной, сделали свое дело. Девушка вытянулась, похудела, сбросив детскую пухлость, и обрела изящные, женственные формы.
Она отважилась на короткую, модную стрижку, которая подчеркивала длину ее шеи и красивые черты лица, и покрасила волосы в теплый каштановый цвет с медными бликами. Тетя Аня, бывшая модельером, буквально таскала племянницу следом за собой — в тренажерный зал, где Тоня научилась чувствовать свое тело, в тату-салон (ограничились лишь крошечным, изящным цветком за ухом, как символом свободы), по бутикам и секонд-хендам, прививая ей безупречный вкус и умение сочетать несочетаемое. Именно сестре отца Антонина была бесконечно благодарна за то, кем она стала и как выглядела теперь.
Тетушка научила племянницу любить себя, уважать свое тело и его потребности. Она объясняла, как цвет шарфа может преобразить все платье, и как одни и те же джинсы могут выглядеть и по-студенчески небрежно, и по-вечернему элегантно в зависимости от верха и аксессуаров.
Когда Антонине Грановской исполнилось восемнадцать и она получила на руки свой аттестат зрелости в московской школе, это была уже совершенно другая девушка. Уверенная, стильная, с прямой спиной и дерзким, но умным взглядом. Другая внешне, но все та же внутри — все так же безнадежно и тихо влюбленная в Сергея Черемисова.
Поступать в университет Тоня, несмотря на уговоры тети остаться, решила в родном городе. Она не собиралась проводить еще пять долгих лет вдали от возлюбленного, даже если он был с другой. Теперь-то, когда она так изменилась, у нее был шанс.
Их первая встреча после ее возвращения ошеломила Сергея. Он стоял с Мариной у своего подъезда, опираясь на мотоцикл, когда увидел, как к нему приближается высокая, стройная девушка в элегантном платье-футляре и на каблуках. Он бы ни за что не узнал в ней Тоню, скромную подругу детства.
— Тоня? Это ты? — его глаза расширились от искреннего изумления. Он смотрел на нее, как на пришелицу с другой планеты. — Ничего себе… Какая ты стала… шикарная. Я бы не узнал тебя ни за что на свете, если бы ты сама не подошла. Правда.
Тоня почувствовала прилив сладкого, пьянящего торжества. Сердце ее забилось в лихорадочном ритме. Вот оно! Теперь-то, сейчас, Черемисов точно должен был увидеть в ней женщину. Сколько бессонных ночей она представляла себе эту встречу, и каждый раз сценарий был одинаковым: он смотрит на нее, не в силах оторвать восхищенного взгляда, его глаза темнеют, он берет ее за руку, а потом падает на колени и признается в любви, которую так долго не замечал.
Но жизнь, как это часто бывает, распорядилась иначе. Наговорив подруге детства еще пару сбивчивых, но приятных комплиментов и легонько, по-дружески чмокнув ее в щеку, Сергей обернулся, дождался, пока Марина, с каменным лицом наблюдающая за этой сценой, не уселась позади него на мотоцикл, обняв его за талию. Через несколько секунд мотоцикл с ревом умчался, подняв на сухой дороге небольшой столб пыли, который медленно осел прямо на новое платье Антонины и ее идеально уложенные волосы. Она стояла неподвижно, словно парализованная, и ждала, пока пыль окончательно не осядет, а вместе с ней осядет и ее последняя, такая яркая надежда. Едва сдерживая подступающие к горлу слезы, она развернулась и медленно, на автомате, пошла домой.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.