Холод въелся в кости. Не просто холод, а тихая, безжалостная война, где каждое утро — победа, если ты дожил до него. Лапы помнили каждый камень, каждый сухой клочок земли под снегом. Шерсть, свалявшись в ледяные колтуны, стала бронёй. Каждый вдох резал лёгкие, но он дышал глубоко — пусть привыкают.
Неплохой свитер, Петров, — думал он, отряхивая иней с усов. — Дороже норковой шубы.
Запахи стали его картой. Ржавчина и машинное масло — безопасность гаражей. Кислая вонь помойки — риск, но и еда. Чужие метки на углу сарая — границы. А свой собственный запах — запах того, кто здесь живёт. Кто никому не отдаст своё.
Боль была как фоновая музыка — ноющая в боку от старой драки, колющая в лапе от стекла, сводящая с ума пустота в животе. Хуже цехового гудка, — мысленно хмыкал он. — Но хотя бы своя.
Доброта пришла, как диверсия — тихо и в самое незащищённое место.
Из щели под гаражом тянуло запахом молока и беспомощности. Два слепых комочка. А над ними, выгнувшись дугой, стояла Чёрная. Та самая, с ободранным ухом. Её жёлтые глаза горели диким, материнским огнём.
— Убирайся, — прошипела она, голос низкий, хриплый от недавней драки. — Здесь занято.
Васька ощетинился, но не ушёл. Смотрел на котят.
—Где мать?
—Под колёсами, — отрезала Чёрная. — Как и многие. Теперь я здесь. Уходи.
Он не ушёл. Принёс на следующий день дохлого голубя, погибшего от холода. Бросил тушку в полуметре от щели.
—Мусор, — сказала Чёрная, но не тронула добычу, лишь смотрела на него.
—Угомонись. Не для тебя.
Он отвернулся,делая вид, что вылизывает лапу. Краем глаза видел, как она осторожно утащила голубя в щель. Слышал жадное пиление крошечных зубов.
Так началось их перемирие. Без слов. Он приносил еду, когда мог — мышь, объедки, украденную сосиску. Она охраняла тыл. Разговаривали редко и по делу.
— Человек у ангара, в синей куртке, кидает хлеб с салом, — рапортовал он, возвращаясь с ободранным ухом.
—Сало тухлое, — бурчала она, но язык её уже облизывался. — Но для малышей сойдёт. Лапы промочил?
—Не твоё дело.
—Умрёшь от гнили — мне искать нового добытчика, — отрезала она, но вечером вылизывала его рану на загривке. Язык был шершавым, но движения точными.
Она была резкой, как щепка.
—За тобой пахнет псиной, — как-то бросила она, внезапно насторожившись.
—Знаю, — огрызнулся он. — Новые. С бирками. Не местные.
—Сколько?
—Четверо. Запах… голодный. Злой. Не просто так рыщут.
Чёрная замолчала,прижав уши. Потом тихо сказала:
—Они за территорию пришли. Значит, за щель. За детей.
Это стало точкой. Его территорией был не просто двор. Теперь это было место под фундаментом гаража, где спали два тёплых комочка. Место, которое пахло Чёрной, его кровью и их общим страхом. Моё, — горело в нём. — Мои.
Нужно было укреплять границы. Он стал патрулировать не как одиночка, а как хозяин. Встретил одноглазого рыжего у теплотрассы.
—Здесь теперь мои угодья, — заявил Васька, не нападая, просто глядя прямо в единственный глаз. — Будешь совать нос — вырву. Но если поможешь охранять — будешь есть.
Рыжий,старый боец, долго смотрел на него, потом медленно кивнул:
—Я видел, как ты псов от ангара прогнал. Ладно. Договор.
Трёхцветку с перебитой когда-то лапой он нашёл на помойке. Она отчаянно защищала вонючую куриную кость от ворон.
—Слабая так не воюет, — сказал он, отгоняя птиц одним своим видом. — У меня есть пост. Наблюдательный. Сидеть, смотреть и кричать, если что. Еда будет.
—А если псы придут? — спросила она, дрожа.
—Тогда будешь кричать громче.
Так собрался его «совет». Не стая. Содружество одиноких волков, у каждого — своя боль, свои шрамы. Но теперь — общая граница.
Война началась на рассвете. Псы шли уверенно, не скрываясь. Васька вышел им навстречу один. Встал посреди прохода между гаражами.
—Дальше — нельзя, — сказал он. Просто констатация.
Крупный пёс,помесь с овчаркой, оскалился.
—Кто ты такой, шерстяной комок, чтобы указывать?
—Тот, кто здесь живёт. У вас свои дворы были. Ищите свои.
—Наши дворы отняли люди. Теперь этот — наш.
—Не будет, — тихо ответил Васька. И бросился первым.
Он не рычал. Он ненавидел молча. Каждый удар когтями был воплощением ярости сорокалетнего мужика, которого всю жизнь оттирали, унижали, заставляли молчать. Теперь у него были клыки. И он не молчал. Он рвал морды, кусал за ноги, уворачивался, чувствуя, как ветер от чужих челюстей проносится в сантиметре от горла. Одноглазый рыжий бился рядом, хрипло выкрикивая:
—В бок его, Васька, в бок! Ага, получи, тварь!
Трёхцветка,забравшись на крышу, орала не своим голосом:
—Справа ещё один! Справа!
Псы отступили, но не ушли. Затаились. В воздухе повисло тяжёлое, кровавое перемирие.
— Они вернутся, — сказала Чёрная, вылизывая его свежую рану на боку. — Их теперь четверо, но они злые от безысходности. Как и мы.
—Значит, встретим, — коротко бросил он. — Я не пущу их к щели.
Она посмотрела на него.В её жёлтых глазах было что-то новое.
—Почему? Они тебе не родня.
Васька отвернулся,глядя в темноту, где спали котята.
—Потому что это уже моё, — прохрипел он. — И я не позволю это забрать.
Они вернулись через три дня, голодные и оттого ещё более злые. На этот раз Васька не ждал. Он повёл своих. Не стаю — армию.
—Рыжий, ты берёшь левый фланг. Трёхцветка, кричи, если попытаются обойти. Чёрная, ты с детьми. Не выходи.
—Я тоже могу драться! — взъерошилась она.
—Твоя драка — жить и вырастить их, если мы проиграем, — жёстко сказал он. — Это приказ.
Битва была кромешным адом. Снег хрустел под телами, взрываясь красным. Лай, визг, кошачье шипение ярости. Васька видел, как толстый полосатик, которого он позже привлёк, вцепился в глотку овчарке и не отпускал, даже когда та его трясла. Видел, как трёхцветка, забыв про страх, прыгнула на спину другому псу, впиваясь когтями в глаза.
Он бился в центре, в самом пекле. Злоба кипела в нём, чистая и святая. Злость на всю свою несчастную человеческую жизнь, на одиночество, на глупую смерть. Злость на этих псов, которые пришли отнять последнее, что у него появилось. Он дрался не просто за территорию. Он дрался за право иметь что-то своё. За право защищать.
—Прочь! — выкрикнул он хрипло, выдирая клок шерсти из пасти пса. — Это мой дом!
Одноглазый рыжий упал рядом, захлёбываясь кровью. Васька, не думая, прикрыл его собой, отбивая атаку. В этот момент что-то острое и горячее впилось ему в бок, под рёбра. Боль, острая и ослепительная. Но вместе с ней пришла ясность. Нет. Не сейчас. Не перед щелью.
Собрав последние силы, он извернулся и всадил клыки в шею нападавшего. Тот взвыл и отпрянул. И вдруг — тишина. Собаки, потрёпанные, израненные, отступали. Они смотрели на эту окровавленную, свирепую кошачью горстку, которая сражалась как целый легион, и уходили. Проиграв.
Победа. Цена.
Васька стоял, шатаясь. Бок жег огнём. Чёрная подбежала, но он отстранил её.
—Дети?
—Целы. Спят. Рыжий?
—Не встанет, — хрипло сказал Васька, глядя на бездыханное тело товарища. — Полосатик тоже.
Он подошёл к щели. Котята, проснувшись, вылезли наружу. Увидели его, всего в крови, и не испугались. Подбежали, тыкаясь носами в его лапы. Рыжий котёнок трогал его рану, тихо попискивая.
И тут его накрыло. Волна такой щемящей, невыносимой нежности, что он чуть не рухнул. Он смотрел на этих доверчивых малышей, которых защитил. Которых сможет защитить. И понял. Понял то, чего никогда не понимал Василий Петров. Это — не слабость. Это — сила. Сила знать, за что умираешь. Или ради чего живёшь.
Вот оно. Семья. Оказалось, не в паспорте дело. А в этой щели, в этой чёрной кошке с острым языком, в этих двух комочках. И я её создал. Я.
Он медленно, превозмогая боль, наклонился и коснулся носом макушек котят.
—Растите большими, — прошептал он так тихо, что только они могли услышать. — И будьте умнее.
Чёрная смотрела на него. В её глазах стояли слёзы. Кошачьи, беззвучные.
—Ты куда? — спросила она, и голос её дрогнул.
—На патруль, — соврал он. — Надо проверить границы.
Он развернулся и пошёл. Прочь от гаражей, от щели, от запаха своей крови и их молока. Шёл долго, пока не нашёл тихое место на старой стройке. Забрался под доски и лишь луч зимнего солнца обогревал его израненное тело. Боль утихла, сменилась усталостью. Такой глубокой, будто он прожил не одну, а все девять жизней сразу.
В этот раз не было страха. Была тишина. А потом — свет. Радуга, выросшая изнутри, унесла его по сияющей дуге вверх.
Распахнулась белая дверь. За столом — Она. Рыжая кошка на коленях смотрела на него без привычной насмешки. А в глазах Распределительницы было новое выражение.
— Добро пожаловать, Василий, — сказала она. — Или, возможно, теперь просто — Васька. Урок, кажется, усвоен. Окончательно.
Он стоял в потоке света, и в его сердце, наконец, не было ни злобы, ни сожалений. Только тихий, заслуженный покой. И гордость.
Последняя, девятая жизнь была прожита не зря.