Людмила Петровна позвонила мне в среду вечером. Я готовила ужин, Кирилл ещё не пришёл с работы. Она никогда не звонила мне – только ему. За пятнадцать лет брака я слышала её голос в трубке от силы раза три.
"Марина, нам нужно поговорить. Приезжай завтра."
Не попросила – приказала. Я хотела сказать, что занята, но она уже повесила трубку.
Когда Кирилл пришёл, я спросила, о чём может хотеть говорить его мать. Он пожал плечами, жуя котлету: "Наверное, про дачу опять. Не обращай внимания."
Дача. Эта чёртова дача висела над нами как топор.
Мы купили её пять лет назад на мои деньги. Я продала квартиру от бабушки, добавила накопления. Участок шесть соток в Подмосковье, дом старый, но крепкий. Я хотела, чтобы у детей было место, где они могли бы проводить лето. Оформили на меня – деньги были мои, логично.
Людмила Петровна обиделась сразу. Не в глаза, конечно. Она вообще никогда ничего не говорила в глаза – только Кириллу. А он потом передавал: "Мама считает, что дача должна быть на семейном имени". Я спросила: "Каком семейном? Я покупала". Он промолчал.
Потом она начала приезжать туда каждые выходные. Без спроса. Ключи взяла у Кирилла. Я приезжала в субботу – она уже там, копается в огороде. Здоровается сухо, как с соседкой. Говорит, что прополола грядки, починила забор, посадила картошку. Я не просила. Но она делала и потом намекала Кириллу: "Я тут одна тружусь, а хозяйка только приезжает отдыхать."
Хозяйка – это я. Но трудиться должна была она.
На следующий день я поехала. Людмила Петровна встретила меня на пороге, не пригласила в дом. Мы стояли на крыльце. Октябрь, ветер холодный, я мёрзла в лёгкой куртке.
"Я хочу, чтобы ты переписала дачу на меня," – сказала она без предисловий.
Я опешила.
"Что?"
"Дачу. Переоформи на моё имя. Я вложила в неё много сил. Это справедливо."
Я засмеялась. Нервно. Она смотрела серьёзно.
"Людмила Петровна, вы шутите? Я купила её на свои деньги."
"Ты купила, но я её подняла. Без меня это была бы развалюха."
"Я вас не просила ничего там делать!"
"Но я делала. Для Кирилла. Для внуков. Они мои внуки тоже."
Я вдохнула. Выдохнула. Сказала максимально спокойно:
"Нет. Дача останется на мне."
Лицо её окаменело.
"Значит, так. Тогда я больше туда не приеду. И внуков не привожу."
"Это шантаж?"
"Это справедливость."
Она зашла в дом и закрыла дверь. Я стояла на крыльце ещё минуту, потом развернулась и ушла.
Кирилл вечером устроил скандал. Орал, что я бессердечная. Что мать старая, ей нужна уверенность. Что дача для неё – как смысл жизни.
"Пусть смысл ищет в другом месте," – сказала я.
"Ты её убиваешь!"
"Я просто не отдаю своё."
Он не разговаривал со мной три дня.
Через месяц Людмила Петровна попала в больницу. Кирилл позвонил мне с работы, голос дрожал: "У мамы рак. Лёгкие. Четвёртая стадия."
Я не поверила. Месяц назад она стояла передо мной здоровая, крепкая, требовала дачу. Как за месяц?
"Врачи говорят, она давно знала. Не лечилась. Просто ждала."
У меня похолодело внутри.
Я поехала в больницу на следующий день. Людмила Петровна лежала в палате одна, смотрела в окно. Похудела. Осунулась. Когда я вошла, повернула голову.
"Пришла?"
Я кивнула. Села на стул рядом с кроватью. Молчала. Не знала, что сказать.
"Дачу не отдашь?" – спросила она тихо.
"Людмила Петровна..."
"Я просто хотела знать, что после меня останется хоть что-то моё. Понимаешь?"
Я смотрела на неё. Старая женщина, умирающая. Просила дачу, которую я купила на свои кровные.
"Я прожила жизнь для Кирилла," – продолжила она. – "Отец ушёл, когда ему было три года. Я одна его растила. Работала на трёх работах. Не выходила замуж, чтобы ему было хорошо. Купила ему квартиру – продала свою однушку, переехала в коммуналку. Он даже не сказал спасибо."
Я молчала.
"Потом ты появилась. Забрала его. Он стал приезжать раз в месяц. Внуков вижу по праздникам. Я никому не нужна."
"Людмила Петровна..."
"Дача – это единственное, где я чувствую себя нужной. Где я могу что-то делать. Для них. Для семьи. Но она не моя. И я поняла – ничего моего нет. Ничего."
Она отвернулась к окну. Я сидела и не знала, что сказать. Мне было её жалко. И противно одновременно. Она пыталась манипулировать болезнью? Или правда страдала?
"Вы же знали про рак," – сказала я. – "Почему не лечились?"
"А зачем? Чтобы протянуть ещё год в одиночестве?"
Я встала. Сказала: "Я подумаю." Ушла.
Кирилл требовал переоформить дачу. Каждый день. Говорил, что мать умирает, что это её последнее желание. Что я бесчувственная тварь.
"Это моя дача," – повторяла я.
"Она умирает!"
"И что? Я должна отдать ей всё, что у меня есть?"
"Ты должна быть человеком!"
Я смотрела на него и думала – когда он превратился в это? В человека, который обвиняет меня за то, что я не хочу отдавать своё имущество умирающей свекрови, которая за пятнадцать лет не сказала мне ни одного тёплого слова?
Дети приняли сторону отца. Катя, старшая, сказала: "Мама, бабушка умирает. Какая разница, на кого дача?" Ваня молчал, но смотрел с осуждением.
Я стала врагом в собственной семье.
Людмила Петровна прожила ещё два месяца. Я навещала её каждую неделю. Она не просила больше про дачу. Просто лежала и смотрела в окно. Один раз сказала: "Ты выиграла." Я не ответила.
В последний раз я видела её за три дня до смерти. Она была в полузабытьи, но когда я взяла её за руку, открыла глаза.
"Марина," – прошептала она. – "Прости."
За что – не уточнила. Закрыла глаза обратно.
Она умерла ночью. Кирилл рыдал на кухне, как ребёнок. Дети плакали. Я стояла рядом и не чувствовала ничего. Только пустоту.
На похоронах родственники косились на меня. Кто-то шептался. Я слышала обрывки: "Не дала дачу... умирала, а она... бессердечная..."
Кирилл не разговаривал со мной неделю после похорон.
Прошло полгода. Мы живём как чужие. Он считает, что я убила его мать отказом. Я считаю, что она манипулировала до последнего.
Иногда я думаю – может, надо было отдать? Ну что мне эта дача? Бумажка. Я бы всё равно ездила туда, пользовалась. Формальность.
Но потом думаю – нет. Это был принцип. Я не должна была отдавать своё под давлением и шантажом. Даже умирающему человеку.
Но я не знаю точно.
Катя не приезжает больше на дачу. Говорит, что там душно. Ваня приезжает, но молчит всё время. Ходит по участку, смотрит на грядки, которые посадила бабушка. Я пыталась их убрать в первый год, но не смогла. Руки опустились.
Кирилл подал на развод месяц назад. Сказал, что не может жить с человеком без сердца. Я не стала спорить. Подписала бумаги.
Дача осталась за мной. Я езжу туда одна. Сижу на крыльце, смотрю на огород. Людмила Петровна посадила там клубнику, помидоры, огурцы. Всё растёт. Я не ухаживаю, но растёт.
Иногда я представляю, как она стоит там, полет грядки, довольная. Как будто это её место. Как будто она имела право.
Может, и имела?
Я не знаю.
Вчера Ваня спросил: "Мам, ты жалеешь?" Я хотела сказать "нет". Но промолчала.
Дача стоит пустая. Я не сдаю, не продаю. Просто держу. За что держу – сама не понимаю. За принцип? За правду? За право быть правой?
А может, просто потому что, если отдам её сейчас, признаю – была неправа. Что надо было уступить. Что жизнь человека важнее бумажки на недвижимость.
Но я не была неправа. Правда?
Людмила Петровна умерла, так и не получив то, что хотела. Кирилл потерял мать и жену. Дети потеряли семью. Я потеряла всех.
А дача стоит. Пустая. Ничья.
Может, в этом и есть справедливость. Никто не получил ничего.
Или это просто жестокость с моей стороны?
Не знаю. До сих пор не знаю.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Мои Дорогие подписчики, рекомендую к прочтению мои другие рассказы:
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~