Катя ворвалась в мою квартиру без звонка, как торнадо в розовой дублёнке. Глаза горят, маникюр свежий, а на лице написано: «Сейчас будет скандал века».
— Я имею право на долю наследства по закону! — выпалила она с порога, даже не поздоровавшись. — Поэтому давай делить квартиру!
Я молча поставила чашку с чаем на стол и посмотрела на сестру. Уверенно так посмотрела, как смотрят на людей, которые внезапно объявляют, что Земля плоская.
— Слушай, Лен, ну... Я ведь не прошу многого, правда? Я просто хочу справедливости. У меня кредит, да и Димка в универ поступает...
Я продолжала молчать. В голове мелькали воспоминания: мамины распухшие руки с обкусанными ногтями, синяки под глазами от бессонных ночей, её тихий кашель, который она пыталась заглушить, чтобы не разбудить меня перед экзаменами.
— Знаешь что, Катюш, — я откинулась на спинку стула, — давай-ка ты мне сначала расскажешь, где была твоя справедливость, когда папе памперсы менять надо было?
Катя сглотнула. Румянец на щеках стал ярче.
— Лен, не начинай...
— Нет, я начну! — голос мой зазвенел, как натянутая струна. — Где была твоя справедливость, когда мама по ночам стонала от боли, а я сидела с ней до утра, держала за руку, а тебя носило неизвестно где? А?
— Ну не начинай ты опять! — Катя откинулась на спинку стула, и он жалобно скрипнул. — У меня работа, семья... Я не могла всё бросить и переехать, как ты. У тебя-то всё равно личной жизни не было никакой...
Вот тут я встала. Медленно так встала, что Катя даже испугалась.
— Повтори-ка ещё раз. Про личную жизнь.
— Лен, я не то хотела сказать...
— Нет, ты именно то и хотела! — я прошлась по кухне, пытаясь успокоиться. Не получалось. — Ты хотела сказать, что я, видите ли, всё равно одна, без мужа, без детей, так чего мне стоило бросить всё и торчать в этой квартире три года? Кормить, мыть, переворачивать, менять постельное бельё, слушать бред в горячке, вызывать скорую по ночам...
— Я не могла! — Катя тоже вскочила. — Я не могла это всё видеть! Ты не понимаешь, мне было тяжело морально!
— Тебе было тяжело морально, — я засмеялась. Зло так засмеялась. — А мне, значит, легко было? Физически тяжело — это ничего, да? Главное, чтобы тебе морально не тяжело было!
Катя достала из сумочки платочек, промокнула глаза. Слёз не было, но вид страдальческий изобразила профессионально.
— Ты всегда была сильнее меня, Лен. Ты справлялась. А я... я не умею так.
— Не умеешь или не хотела ?
— Я приезжала! — она повысила голос. — Я же приезжала!
— Ага, три раза за два года. В общей сложности на пять дней. Причём один раз на день рождения Димки, второй — когда тебе документы для нотариуса нужны были, третий — когда решила, что мама уже совсем плоха и пора делить наследство заранее!
— Это неправда!
— Правда, Катюш. И мы обе это знаем.
Катя села обратно, комкая платочек в руках. Помолчала, потом сказала тише:
— Мама меня любила. Тоже любила,как и тебя.
— Любила, — согласилась я. — Но когда ей было больно, она звала меня. Когда ей было страшно — меня. Когда она умирала — я держала её за руку. Ты знаешь, какие у неё были последние слова?
Катя посмотрела на меня расширенными глазами.
— «Дочка. Прости, что так вышло. Квартира твоя, не давай её никому. Я всё оформила».
— Врёшь! — Катя вскочила так резко, что стул упал. — Мама бы так не сказала! Она бы не забыла про меня!
— Не забыла. Она сказала: «Катя сама справится. У неё муж, деньги, она всегда умела устроиться». Именно так, Катюш. Мама тебя знала.
Повисла тишина. Слышно было только тиканье часов на стене.
— Зато теперь у меня есть квартира, — сказала я спокойно, — и чистая совесть.
Катя резко вскинула голову.
— Да ты... Ты просто выжидала момент! — прошипела она. — Смотри какая, а... Праведница... Ты просто втёрлась к ним в доверие, пока я спину гнула на двух работах! Небось и внушила им, что я плохая дочь, что меня лишить наследства надо!
— Стоп, стоп, — я даже рассмеялась от абсурдности. — Я втёрлась в доверие к собственной матери? Катюх, ты себя слышишь?
— Ну а как ещё? — она начала накручивать себя, голос становился всё выше. — Три года ты там безвылазно сидела! Конечно, мама тебя бедненькой считала, а про меня забыла!
— Знаешь что, давай вспомним хронологию, — я встала, открыла буфет, достала толстую папку. — Вот. Август 2020-го, маме ставят диагноз. Я бросаю работу, переезжаю. Ты присылаешь эсэмэску: «Держись, сестрёнка». Сентябрь — я прошу тебя посидеть с мамой выходные, мне нужно в банк по её документам. Ты: «Не могу, у Димки соревнования». Октябрь — мама в больнице, мне нужно съездить к себе в город, забрать вещи. Ты: «Леночка, я бы рада, но у нас ремонт».
— Ну у нас правда был ремонт!
— Дальше? — я перелистывала записи в блокноте. — Ноябрь, декабрь, январь — ни звонка, ни весточки. Февраль — я прошу денег на лекарства, которых нет по квоте. Ты: «Лен, мы только машину взяли в кредит, прости». Март — папа умер...
— Я же была на похоронах!
— Приехала на день. Через два часа после похорон уже уехала. Сказала, что Димка заболел.
— Он правда заболел!
— Температура 37,2, как ты мне по телефону призналась потом, когда я спросила, как он. Катюш, я не осуждаю, что ты не смогла. Правда не осуждаю. Но тогда не требуй того, что тебе не принадлежит.
Катя стояла бледная, губы дрожали.
— Я её тоже любила, — сказала она совсем тихо. — Просто я не могла... Я боялась. Боялась видеть её такой. Слабой, больной. Помнишь, какая она была? Всегда сильная, всегда всё контролировала...
— Помню.
— А потом она стала такой... маленькой. Беспомощной. Я один раз приехала, увидела, как она есть не может сама, и у меня всё внутри сжалось. . И я поняла, что не смогу. Не справлюсь.
Я молчала. Потому что это была правда. Тяжёлая, неудобная, но правда.
— Но это не значит, что я не имею права на наследство, — добавила Катя, и вся трогательность момента испарилась. — Закон есть закон.
— Закон, говоришь? — я снова открыла папку. — Вот завещание. Заверенное нотариусом. Мама была в здравом уме, есть справка от психиатра. Всё чётко прописано: квартира переходит мне. Плюс дарственная, оформленная за полгода до смерти. Так что закон, Катюш, как раз на моей стороне.
Лицо у сестры стало кирпичным.
— Ты... Ты специально это провернула!
— Я ничего не проворачивала. Это мама решила. Сама. Она меня позвала, сказала: «Леночка, я хочу, чтобы ты была спокойна. Оформим всё по-честному». Я даже отказывалась сначала, говорила, что вы с Катей поругаетесь потом. А она ответила: «Катя сама справится, она всегда справлялась. А тебе нужна опора».
— Сама справится, — передразнила Катя ядовито. — Ага, а то, что у меня сын, кредиты, муж который пропил половину зарплаты в последние полгода — это не в счёт?
— Серёжа пьёт? — я удивилась искренне.
— Не пьёт, но... — Катя запнулась. — В общем, бывает. Иногда. Ну не в этом дело!
— А в чём дело, Кать?
— В том, что несправедливо! — она ударила кулаком по столу. — Ты получаешь квартиру, которая стоит как минимум восемь миллионов, а я что? Ничего?
— А ты получила возможность три года жить своей жизнью. Ходить на работу, растить сына, спать по ночам. А я получила седые волосы в тридцать пять, депрессию, которую до сих пор лечу, и квартиру с воспоминаниями о том, как мама задыхалась по ночам. Ты правда хочешь поменяться?
Катя открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Это... это манипуляция какая-то.
— Нет, это правда. Ты хотела справедливости? Вот она. Каждый получил своё.
Мы помолчали. За окном лаяла собака, кто-то громко ругался в соседнем дворе.
— Димке правда в универ надо, — сказала Катя тише. — Я не вру. Бюджет не прошёл, платное — триста тысяч в год.
— И ты подумала, что я тебе просто так дам денег? Или квартиру продам и поделюсь?
— Я надеялась...
— На что? На сестринскую любовь?
Катя вдруг заплакала. По-настоящему, без театра. Слёзы текли по щекам, размазывая тушь.
— Я не знала, что так будет, — всхлипнула она. — Я правда думала, что справлюсь потом. Что приеду, когда станет полегче. Но становилось только хуже. А потом я просто испугалась, что не смогу... Что увижу её и не узнаю. Что она не узнает меня.
— Она тебя узнавала до последнего дня, — сказала я мягче. — И спрашивала про тебя. Просила передать привет Димке.
— Правда?
— Правда. И ещё она сказала мне за неделю до смерти: «Катя потомпоймёт. Она умная девочка, просто жизнь её не научила ещё».
Катя вытерла лицо ладонями, оставив чёрные разводы на щеках.
— И что теперь?
— А теперь, — я встала, налила нам обеим коньяку из маминого бара, — теперь мы выпьем за маму. Потом ты пойдёшь домой. Подумаешь. А через неделю приедешь, и мы нормально поговорим. О Димке, об универе, о том, чем я могу помочь.
— Ты поможешь? — недоверчиво спросила Катя.
— Я же сестра твоя. Но на моих условиях. Я не дам денег просто так, чтобы ты расплатилась по кредитам или Серёжа в очередной запой ушёл. Если надо Димке на учёбу — переведу напрямую. Если нужно что-то ещё — поговорим. Но квартиру не трогай.
— А если я в суд подам?
— Подашь — проиграешь. Завещание железное, его даже оспаривать глупо. Зато мы перестанем быть сёстрами окончательно. Выбор за тобой.
Катя взяла рюмку, покрутила в руках.
— За маму, значит?
— За маму.
Мы выпили молча. Коньяк обжёг горло, глаза защипало — то ли от крепости, то ли от слёз.
— Знаешь, — сказала Катя, вставая, — я правда не специально так вышло. Я просто... струсила.
— Знаю.
— И я завидовала тебе. Что ты такая сильная.
— Я не сильная, Кать. Я просто другая. У каждого свои слабости.
Катя кивнула, накинула дублёнку.
— Я приеду. Через неделю. Мы поговорим нормально?
— Поговорим.
Она ушла, а я осталась сидеть на кухне с пустой рюмкой в руке. За окном стемнело окончательно, включились фонари. В квартире пахло мамиными духами — я их не стала убирать со столика в прихожей, пусть стоят.
Справедливость — штука сложная. Её нельзя поделить поровну, как пирог. Каждый получает своё: кто-то квартиру и воспоминания, кто-то чистую совесть и спокойный сон. А кто-то — урок на всю жизнь.
Я встала, помыла рюмки, выключила свет на кухне. Через неделю Катя придёт, мы поговорим, может, что-то решим. А может, и нет. Но квартира останется моей. Потому что её я заработала. Каждой бессонной ночью, каждой прочитанной маме книжкой, каждым подогретым супом и выстиранным бельём.
Это не жестокость. Это справедливость. Настоящая.