Прелюдия к катастрофе: две выставки и один звонок
Осень 1962 года в Москве выдалась богатой на художественные события. В Центральном выставочном зале «Манеж» готовилась грандиозная экспозиция «30 лет МОСХ» (Московского отделения Союза художников). Это было масштабное, официозное мероприятие, призванное показать достижения советского искусства. Организаторы, искусствоведы Александр Каменский и Владимир Костин, постарались на славу: в нижних залах висели полотна признанных мэтров — Александра Дейнеки, Митрофана Грекова, Сергея Герасимова. Все чинно, благородно, в строгом соответствии с канонами социалистического реализма.
Но параллельно в Москве бурлила совсем другая жизнь. 26 ноября в Доме учителя на Большой Коммунистической улице (ныне Александра Солженицына) открылась выставка студии «Новая реальность» под руководством Элия Белютина. Белютин был фигурой колоритной: педагог-экспериментатор, он создал систему обучения, основанную на раскрепощении творческого потенциала. Его ученики — «белютинцы» — не писали трактористов в поле, они искали новые формы, экспериментировали с цветом и абстракцией. На этой выставке были представлены работы Тамары Тер-Гевондян, Анатолия Сафохина, Люциана Грибкова, Владислава Зубарева и других.
Выставка в Доме учителя произвела фурор. Туда набились иностранные журналисты, дипломаты, приехал даже руководитель Союза художников Польши. Западная пресса взорвалась заголовками о том, что в СССР существует и процветает неофициальное искусство. Это не могло пройти мимо внимания партийных верхов. Секретарь ЦК КПСС по идеологии Леонид Ильичев, человек хитрый и искушенный в аппаратных играх, решил сделать ход конем. Он лично позвонил Белютину и предложил перенести экспозицию «Новой реальности» в Манеж, объединив её с юбилейной выставкой МОСХа.
Для художников это казалось невероятным шансом — выйти из подполья на главную сцену страны. Работы перевозили ночью, в спешке. К «белютинцам» присоединились и другие независимые авторы, не входившие в студию, но близкие по духу: Эрнст Неизвестный, Владимир Янкилевский, Юло Соостер, Юрий Соболев. Им отвели три небольших зала на втором этаже Манежа. Никто из них не подозревал, что это приглашение — не признание заслуг, а ловушка. Идеологический отдел ЦК готовил показательную порку, и авангардисты должны были сыграть роль мальчиков для битья.
Явление вождя народу: 27 минут на всё
Утром 1 декабря 1962 года у Манежа было неспокойно. Кортеж правительственных лимузинов подкатил к входу, и из машин высыпала вся партийная верхушка: Михаил Суслов, Александр Шелепин, Екатерина Фурцева, Кирилл Мазуров и, конечно, сам Никита Сергеевич Хрущев. Первый секретарь был в боевом настроении. По слухам, накануне его уже «накрутили» академики от живописи, нашептав, что в искусстве творится «черт-те что».
Делегация начала осмотр с нижнего этажа, где висела классика. Как вспоминал участник событий художник Леонид Рабичев, Хрущев пронесся по этим залам как метеор. На осмотр сотен полотен ушло всего 27 минут. Он не останавливался, не вглядывался, просто шел вперед, подгоняемый свитой. Но самое интересное ждало наверху. Художники-авангардисты, наивные в своей творческой искренности, готовились к серьезному разговору. Они даже поставили кресло в центре зала, думая, что Никита Сергеевич сядет и будет внимательно слушать их объяснения о поисках новой формы и смысла.
Когда Хрущев поднялся на второй этаж, художники встретили его аплодисментами. Реакция генсека была мгновенной и обескураживающей. «Хватит хлопать! — оборвал он их. — Так вот вы и есть те самые, которые мазню делают? Ну что же, я сейчас посмотрю вашу мазню!» Кресло он брезгливо отодвинул ногой и двинулся вдоль картин.
Атмосфера накалилась мгновенно. Хрущев, человек простой и прямой, воспитанный на понятном искусстве передвижников, искренне не понимал того, что видел. Для него картина должна была быть «как в жизни», а тут — какие-то пятна, линии, искаженные формы. Лицо его менялось от недоумения к ярости. Он мучительно пытался найти в этих холстах что-то знакомое, но натыкался лишь на чуждый ему визуальный язык. Свита, чутко ловящая настроение вождя, начала подливать масла в огонь. Раздались выкрики: «Арестовать!», «Сослать!», «Запретить!». Главный идеолог Суслов, не сдерживая эмоций, требовал самых решительных мер.
«Извращенцы проклятые!»: диалог слепого с глухими
Кульминация скандала наступила, когда Хрущев перешел к прямым оскорблениям. Указывая на одну из картин, он выдал фразу, ставшую легендарной: «Что это такое? Вы что — мужики или извращенцы проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть?» В его лексиконе подобные эпитеты были не столько обвинением в личных пристрастиях, сколько универсальным ругательством для всего непонятного и чуждого. Для него эти художники были отщепенцами, потому что искажали «нормальную» реальность.
Особенно досталось Борису Жутовскому. Хрущев подошел к его автопортрету и потребовал объяснений. Жутовский попытался сказать, что это эксперимент с формой, но нарвался на шквал критики. «Как же ты, такой красивый молодой человек, мог написать такую гадость? — возмущался Никита Сергеевич. — На два года на лесозаготовки!» Когда художник ответил, что уже был там, Хрущев не растерялся: «Еще на два года!»
Леонид Рабичев, пытаясь спасти ситуацию, вступил в диалог, объясняя, что все присутствующие — нормальные люди, у них есть семьи, они много работают, а творчеством занимаются в свободное время. Но его аргументы разбивались о стену непонимания. «Значит, днем вы молитесь богу, а вечером продаете душу черту?» — парировал Хрущев.
Самая драматичная сцена разыгралась у работ Эрнста Неизвестного. Скульптор, человек мощный и харизматичный, фронтовик, не испугался крика. Он встал перед Хрущевым и заявил: «Никита Сергеевич, здесь работы всей моей жизни, я не могу показывать их в такой обстановке. Прошу вас выслушать меня». Хрущев, немного опешив от такого напора, приказал свите замолчать. Неизвестный начал объяснять свой замысел, говорить о труде скульптора, о том, как тяжело работать с камнем и металлом. Он даже спросил, как относиться к творчеству коммунистов Пикассо и Сикейроса, которые тоже далеки от реализма.
Хрущев, немного остыв, выдал свое резюме по Неизвестному: «В этом человеке — дьявол и ангел. Дьявола мы в нем убьем, а ангела надо поддержать. Я согласен платить ему за его работы, давать заказы». Это был странный момент — проблеск уважения к силе характера посреди истерики. Но общего тона это не изменило. Вердикт был вынесен: всё это — «мазня», «безобразие» и «извращение».
Заморозки после оттепели: последствия разгрома
На следующий день, 2 декабря, газета «Правда» вышла с разгромной статьей. Это был сигнал к началу масштабной кампании против «формализма и абстракционизма». Хрущев потребовал исключить всех участников выставки из партии и Союза художников. Тут вышла комичная заминка: оказалось, что ни в партии, ни в Союзе эти молодые бунтари и не состояли. Исключать было неоткуда.
Тем не менее, гайки закрутили плотно. Для широкой публики выставку закрыли, работы авангардистов убрали. В прессе началась травля. Художников обвиняли в тунеядстве, в том, что они «едят народный хлеб», а создают никому не понятное искусство. «Авангардист» стало ругательным словом. Возможность выставляться официально для этих людей была закрыта на десятилетия. Искусство в СССР четко разделилось на официальное, кормящееся с госзаказов, и неофициальное — «андеграунд», ушедший в подвалы и на кухни.
Но была и обратная сторона медали. Скандал в Манеже сделал этим художникам невероятную рекламу. Люди, которые никогда не слышали фамилий Белютина или Янкилевского, теперь знали: есть какое-то запретное, «другое» искусство. Западная пресса сделала из них героев сопротивления. Сам того не желая, Хрущев легитимизировал советский авангард как значимое явление.
Для многих участников той выставки жизнь стала сложнее, но не закончилась. Студия «Новая реальность» ушла в подполье. С 1964 года они собирались на даче Белютина в Абрамцеве, продолжали работать, устраивали свои внутренние выставки и даже «творческие пароходы». Запрет на официальные показы Белютина в СССР продержался почти тридцать лет — до 1990 года. Эрнст Неизвестный, несмотря на обещание «поддержать ангела», в итоге был вынужден эмигрировать, не выдержав давления системы.
Ирония судьбы: черно-белый финал
История любит парадоксы. Спустя два года после погрома в Манеже самого Хрущева сместили с поста. Отправленный на пенсию, он жил на даче, диктовал мемуары и, говорят, много думал о прошлом. Борис Жутовский, тот самый, которого генсек хотел отправить на лесоповал, приезжал к опальному лидеру в гости. Хрущев извинялся. Он говорил, что «его накрутили», что он, как глава государства, вообще не должен был туда ехать и устраивать этот скандал. «Ты на меня зла не держи», — говорил он художнику. Старый лев признал, что погорячился.
Но самый невероятный финал этой истории случился после смерти Хрущева. Когда встал вопрос о памятнике на его могиле на Новодевичьем кладбище, родственники обратились... к Эрнсту Неизвестному. К тому самому скульптору, на которого Хрущев орал в Манеже, называя его искусство дегенеративным. Неизвестный согласился. Он создал гениальный монумент: бронзовая голова Хрущева на фоне двух мраморных плит — черной и белой. Этот памятник стал идеальной метафорой не только личности самого Никиты Сергеевича, в котором боролись реформатор и самодур, но и всей той эпохи. Эпохи, когда власть пыталась убить дьявола в искусстве, но в итоге лишь подчеркнула его право на существование. Манежный скандал стал точкой невозврата, после которой советская культура навсегда потеряла свою монолитность, расколовшись на «разрешенное» и «настоящее».
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также вас могут заинтересовать эти подробные статьи-лонгриды:
Времена меча и топора: военная драма Древней Руси от Калки до Куликова поля
Мормонские войны. Акт первый: американский пророк
Оформив подписку на премиум вы получите доступ ко всем статьям сразу и поддержите мой канал!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера