— Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Никогда не прощу!
Полные злобы слова звучат и звучат в ушах, бьют в сердце, расползаются ядом. Перед глазами пелена. Влететь бы в стену, покончить со всем разом, но руки крепко держат руль, ноги вовремя жмут на педали. Она всю жизнь так: стальная хватка, зубы сцепила — и вперед. И все в себе, все в себе…
Предыдущая глава 👇
Тормоза визжат, вода из луж окатывает кусты по обеим сторонам подъездной дорожки, дождь стеной — платье и волосы моментально пропитываются влагой, ткань липнет к телу. Трясет, но не от холода.
На крыльцо выбегает Варвара.
— Ну наконец-то! Мы не знали, что и думать, где ты была?!
Она уже в гостиной, причитаний Варвары почти не слышит. Что делать теперь, что же делать…
— Юля! — Вот и он. Встревожен, конечно. — Ты совсем обалдела?! Я черти что себе напредставлял! Что ты разбилась, лежишь где-то в расщелине, уже звонить хотел по больницам и моргам. Я тебя сколько раз умолял, чтоб не гоняла в такую погоду?!
— Я по шоссе ехала, сделала крюк, поэтому дольше добиралась, — она почти не слышит свой голос.
Он смотрит с тревогой.
— Нормально все?
“Нет, родной мой, ненормально. В груди страшно болит, кашель замучил, а сегодня вечером мне разбили сердце. Но я не могу этого сказать, я слишком тебя люблю”.
— Я тебя ждал, не ужинал. Да ты вымокла вся! Холодно? Иди, согрею…
Что он делает, сумасшедший, какие объятия?! Ну вот, теперь оба мокрые. А ему смешно! Ей всегда так хорошо от его улыбки. Она сама не умеет смеяться. У нее душа давно высохла — ни слез, ни радости. За что он ее все еще любит?
— Я пойду переоденусь, — она отстраняется.
Не нужно было этих поцелуев, теперь тяжелее.
— А я доделаю кое-что, встречаемся в столовой.
Он идет в кабинет, у дверей поворачивается — шлет воздушный поцелуй. Ох, Макс, милый, любимый Макс…
У лестницы Варвара. Как всегда в глазах преданность и восхищение. Тоже ее любит. Как и многие другие. Вот только тот единственный человек, чья любовь ей важнее всего на свете, отверг. И ничто не имеет больше смысла.
Подниматься тяжело. Она хватается за перила и еле переставляет ноги.
Время могло бы помочь, время сгладило бы, дало бы возможность что-то изменить… Но у нее этого времени нет. Сколько там осталось? Месяцев шесть с операцией и химией, а без лечения меньше двух… Ничтожно мало в любом случае. Она не успеет. А раз не успеет, зачем тянуть?
Как же болит сердце… Почему оно такое сильное, почему никак не разорвется?
Почему все нужно делать самой?
***
— Я ничего не слышал. Даже не почувствовал. Через какое-то время Варвара постучалась ко мне. Вид у нее был испуганный. Она сказала, что поднялась к Юле, но наткнулась на запертую дверь, а потом раздался звук, похожий на выстрел. Я знал, что у Юли есть пистолет, и сразу побежал туда. Пришлось выламывать замок.
Максим замолчал, у него перехватило горло. Он сидел на каком-то выступе, сгорбившись, опершись о колени, и смотрел перед собой невидящими глазами. Майя сжалась в комок, стараясь не издать ни звука, чтобы не сбить его, не помешать говорить.
— Мы с Варварой вошли, она лежала на полу. Даже не переоделась — так и осталась в своем белом платье, мокром насквозь. Я сразу проверил пульс, дышит ли, но все было кончено. Она попала точно. Выстрелила себе в сердце. Умерла быстро, как сказал патологоанатом.
Его голос звучал монотонно. Наверняка в мыслях он уже сотни раз проживал эту сцену, и душевных сил на эмоции попросту не осталось.
— Я позвонил Федору. Он приехал. Не один, с приятелем из полиции. Позже прибыла целая бригада. Они долго все осматривали. Не помню… несколько часов… Нашли предсмертную записку. Пара скупых слов для меня: прости, люблю, не хочу мучить… Что-то такое. Я не прикасался к Юле до приезда полиции, но потом мне дали время с ней побыть. На меня что-то нашло, в памяти одни обрывки. Я нес какую-то чушь, просил не забирать ее. Мне вдруг показалось, она еще жива!
Майя чувствовала, что вот-вот расплачется. Она представила себе, как Максим сидит на полу с мертвой Юлей на руках и умоляет спасти ее. Лисовский, наверное, был вне себя! Если он так сильно любил сестру, как говорят, то неудивительно, что винит в ее смерти Дорна, который жил с ней и допустил это.
И все же что-то смущало Майю. Она подняла глаза на статую. Гордое надменное лицо, улыбка… Чего испугалась такая женщина? Почему убила себя?
Максим молчал, и в тишине, царившей в склепе, девушке начали мерещиться скрипы и еле слышные вздохи. Слишком богатое воображение Майи начало играть с ней, и пришлось заговорить.
— Почему никто не знает правды, зачем вы с Лисовским всем врете, что она умерла от болезни?
— Юля действительно болела, на вскрытии это подтвердилось, — ответил Максим. — И дело закрыли на основании доказанного мотива. Всю правду знаем мы трое — я, Федор, Соня. Остальным достаточно полуправды. Мы боялись, что известие о самоубийстве вызовет нездоровый интерес к нашей семье. Как ты понимаешь, я имею в виду и себя, и Лисовских. Кроме того, недруги. Узнай они, что сделала Юля, принялись бы сочинять о ней небылицы. Мы защитили ее.
Он снова умолк, встал, подошел к гробу, провел рукой по крышке. Майя внутренне содрогнулась, понимая, что значит этот жест. Он не отпустит Юлю никогда. И потому в галерее не появится ее портрет, в комнате никто не поселится....
— …и фамильное кольцо ты ей оставил… — сказала она и осеклась, поняв, что говорит вслух.
Дорн обернулся, и на лице его отразилось недоумение, через секунду сменившееся грустной улыбкой.
— Ты и о бриллианте знаешь! Варвара не удержалась?
— Я просто спросила ее… — Майе не хотелось выдавать Дину, и она нашлась: — На многих портретах в галерее изображен один и тот же перстень.
Она указала на изваяние.
— Грибоконь тоже о нем не забыл.
— Да. Без одежды, зато с кольцом. Ах, Юля, Юля…
— Это просто обычай или оно имеет какую-то особую ценность?
Былая обида вновь начала подниматься в душе. Почему он так поступил — взял и пресек семейную традицию ради одной-единственной?
— Кольцо Дорнов преподносили в знак того, что женщина отныне принадлежит своему мужу, становится его собственностью. Кому такое понравится в наши дни? А Юля осталась в восторге. Носила не снимая. Обручальное могла забыть надеть — перстень никогда.
“И ты отдал его мертвой, как символично. Оспорил право на нее у самой смерти!” — злые слезы все-таки обожгли глаза, и Майя поспешила отвернуться.
— Спрашивай, — прозвучал за ее спиной голос мужа. — Что еще ты хочешь знать? Спрашивай, пока есть время.
Но в голове Майи теснились десятки вопросов, и она не могла решить, какой задать первым. А самое главное — почему сейчас время есть, а потом его не будет? Что происходит? Она открыла было рот, но Дорн опередил ее.
— А хочешь увидеть, какой она была на самом деле? — спросил он.
На миг Майю охватил ужас: она представила себе, как Максим, ухватившись покрепче, все-таки поднимает крышку гроба, и вздрогнула. Однако он ничего подобного не сделал, а только сказал.
— Поедем домой, заодно по дороге объясню, что нас ждет в ближайшем будущем.
— Постой!
Майя подошла к мужу и внимательно посмотрела на него.
— Тебе не нужно… побыть одному? После таких воспоминаний…
Он покачал головой.
— Сейчас мне намного легче говорить о Юле. Вначале, особенно когда я отошел от шока, было куда хуже. Я тосковал без нее. Потом мучился от мысли, что не почувствовал, как ей больно, и не сумел удержать от рокового шага… А сейчас я увидел всю ситуацию другими глазами и кое-что понял.
И видя в глазах Майи новые вопросы, он подтолкнул ее в сторону лестницы.
— Пойдем. Все дальнейшее обсудим в мире живых.
Дорн взял жену за руку и повел, и тут она все-таки воскликнула:
— Почему, ну почему ты держишь ее здесь?!
— Потому что хочу владеть ей один.
— Я не понимаю! — Майя уперлась и заставила остановиться Максима.
Со вздохом он повернулся к ней и ответил наконец:
— Там, наверху, Юля была нужна слишком многим: своему брату, Варваре, Соне, племянникам, всем, кому помогала. А я не был нужен никому, кроме нее. Они рвали ее на части, мешая нам наслаждаться друг другом. Теперь она только моя.
***
Максим посадил Майю к себе в автомобиль, а Кирилл на ее вишневом кроссовере поехал следом.
— Как тебе водитель? — поинтересовался Дорн.
— Бабуин с повадками маньяка.
— Будь снисходительна, ведь Кирилл бросился преследовать меня по твоему приказу.
— Это не отменяет того, что я его боюсь. Признай, ты нанял его охранять не только меня от чего-то или кого-то, но и себя от меня.
— Майя, девочка моя, — сказал он с нежностью, нащупал ее руку, не отрываясь от дороги, и легонько сжал. — Сколько еще раз я должен повторить, что люблю тебя и оберегаю?
— После этого музея мертвых — хоть сто лет тверди.
— Того, что было, не изменишь. Теперь ты знаешь, почему Юля не отпускает меня — я просто обязан разобраться! Но к нам с тобой эта история отношения не имеет. Тем более, что скоро я уже не смогу тебя защитить, а Кирилл останется рядом.
— Максим, что это за разговоры, объясни наконец! Кто и за что тебя посадит?
— Лисовский. — Руки Дорна сжали руль чуть сильнее и слегка затряслись. — Помнишь, ты спрашивала, почему он винит меня в смерти сестры?
— Теперь мне это понятно: самоубийство часто бросает тень на близких умершего.
Он рассмеялся, и смех этот показался Майе сухим и надтреснутым, какой бывает у стариков. Она посмотрела на мужа, боясь увидеть, что его место вновь занял тот несчастный, пропитанный скорбью унылый тип, которого она так старательно прогоняла с самого лета, с их первой встречи.
— Увы, все намного хуже! Юля… Юля, пытаясь уберечь меня от лишних страданий, невольно стала моим обличителем. А ей, наверное, и в голову не могло прийти, что меня обвинят в ее смерти, ведь то, что другие считают кошмаром, для нее было единственным источником удовольствия.
— О чем ты говоришь?
— О том, чего я просил никогда от меня не требовать, помнишь?
Глаза Майи расширились, она удивленно посмотрела на Максима, и он разочарованно протянул:
— Коротка девичья память. Забыла наш неудачный пикник?
О, нет! Это Майя помнила великолепно! И хватку Дорна, и его не выдерживающие никакой критики объяснения, и свое настойчивое желание разбудить в нем страстного зверя, и рык Максима: “Нравится тебе вот так?! Нравится?!”
Рука инстинктивно прикрыла шею и потерла то место, где Майе довелось ощущать страшное давление его пальцев.
— Значит, ты все-таки с ней это делал.
— Да, — равнодушно подтвердил Максим, глядя на убегающую под машину разметку, а в памяти оживал недавний разговор с Лисовским...
***
— Любопытные картинки?
— Ты спятил? Зачем ты это хранишь?!
— Чтобы периодически напоминать себе, за что ненавижу тебя.
— Ты болен…
— Я? Посмотри, что ты сделал с Юлей? Гляди, гляди, не отворачивайся. Это все прижизненные повреждения. Есть посвежее, есть более старые. Вот эти синяки от удушения, а вот эти сказать от чего?!
— Убери!
— А позеленел-то как! Тошнит, да? А Важенин это все лично наблюдал, к твоему сведению. И он не понимает, почему я не написал на тебя заявление о доведении до суицида!
— Я этого не делал, скотина ты, убери, бога ради!
— А кто же, если не ты, Максимушка?!
***
— То, что я рассказываю тебе сейчас, никто и никогда не слышал.
— Ты можешь мне довериться.
Майя положила ладонь на плечо Максиму, стараясь вложить в прикосновение всю любовь, которую испытывала к нему.
— Может, нам остановиться и спокойно поговорить?
— Я контролирую себя и машину, не бойся.
— Как скажешь…
— Так вот. Юля сама просила меня. Она не хотела и, что самое страшное, не могла по-другому. Нежность не возбуждала. Она боялась, что я ее оставлю, хотя внутренне всегда была к этому готова. Почему-то она считала себя недостойной любви. Когда я выкручивал ей руки, душил или насиловал, она была довольна, потому что такими были в ее мире покой и стабильность.
— Но это…
— Чудовищно, непостижимо, немыслимо, знаю. А для нее норма. Как ты понимаешь, ее брату я все это рассказать не могу.
— Но… — Майя обхватила голову руками. — Как Лисовский смеет обвинять тебя, если сам то же самое творит с Соней?! Я видела синяки у нее на запястьях, видела, как он обращается с ней! Животное!
Максим молчал, и, заметив горькую складку у его рта, Майя изумленно воскликнула:
— Ты знал! Ты это и имел в виду, когда они уезжали от нас в мою первую встречу с Федором!
— Разница в том, что Соня жива, а Юля — нет.
— Ее записка…
— Ничего не доказывает. Особенно в свете того, что она вообще не собиралась убивать себя из-за рака.
— Откуда ты знаешь?
— Статуя. Она планировала подарить ее мне на день рождения. Как тебе известно, он весной, и у Юли были все шансы дотянуть до этого времени. Я действительно думал, что она испугалась боли и не мог понять, почему. Ведь мы с Федором могли сделать для нее что угодно: пригнать цистерну анальгетиков, купить любую смерть, самую легкую и быструю! Но она сделала то, что сделала! Нет, Майя, не болезнь загнала ее в угол…
— Тогда что?..
— Не знаю. А Лисовский думает, что я. И у него есть доказательства. Такие материалы хранит, что меня чуть не стошнило от одних только фотографий.
— И он только сейчас решил тебя посадить? Взыграла братская любовь? Не верю.
— Умная девочка. На Юлю ему, конечно, далеко не плевать, он действительно ее любил, но использует в своих интересах все, что может.
— И в чем же сейчас его интерес?
Они подъезжали. Впереди уже показались шлагбаум и будка охраны. Максим притормозил, ожидая, пока поднимется полосатая палка, и сказал:
— Я отказался одобрить документы, касающиеся застройки на побережье, Майя. И мне предложили очень простой выбор: подпишу — свободен, не подпишу — сяду. У меня доля в компании больше, соответственно, окончательное решение за мной.
Майя отстегнула ремень безопасности, повернулась и крепко обняла мужа.
— Спасибо тебе, спасибо, Максим. Я тебя так люблю…
Машина медленно двинулась, и Дорн проворчал ей на ухо:
— Сядь, золотце, ты загородила мне обзор…
Она вернулась на сиденье, но не отрываясь глядела на Максима. Он все-таки отказался от проекта, он не хочет! Ради нее или нет, но он не желает воевать с людьми, ломать им жизни или совершать преступления!
— Я тебя очень люблю, Максим…
— И я тебя люблю. — Он вздохнул. — Вот только наследника делать сможем лишь во время разрешенных свиданий.
— Максим, мне кажется, тебя не могут посадить только на основании каких-то фотографий и посмертных экспертиз…
— Правильно кажется, — ухмыльнулся Дорн. — Но и Федя не дурак.
***
— Чего ты хочешь, Лисовский?
— Чтобы ты подумал над своим поведением и прекратил мешать нам делать деньги. Участок выбран, проект разработан. Либо ты подписываешь все, что нужно, и даешь добро, либо я пишу заявление, и будь уверен, тебя посадят. За одну только Юльку до семерки получить можешь! А я тебе еще и убийство припаяю.
— Какое убийство?!
***
Они подъехали к дому, и Максим остановил машину. Кирилл на кроссовере покатил мимо них к гаражу. Майя ошеломленно молчала. Максим, удивительно спокойный, изучал приборную панель.
— Максим, это Федор убил Ольгу Михайловну.
— Да неважно, кто ее убил, Майя… Повесят на меня, да и все.
— Я не верю в то, что она была… ну…
— Это, увы, факт из прошлого твоей Зарубиной.
— Но обвинение в том, что она… она… Да как у него язык повернулся?!
— Это Лисовский, Майя.
Максим и сам не думал, что человек, бывший когда-то его другом, способен на подобную низость…
***
— Да кто в такое поверит, Федь?
— Учитывая прошлое убиенной дамы, поверят еще как! А мы найдем воспитанниц, готовых подтвердить, что ты имел с ними сношения с ведома и при полном содействии госпожи Зарубиной. А когда она своих действий устыдилась и пошла с тебя деньги трясти за молчание, ты ее кокнул. В тот самый день, когда она, судя по записям камер наблюдения, к тебе в особнячок приходила.
***
— Понимаешь теперь? — спросил Максим, беря Майю за руку. — Обложил он меня.
Рука была ледяная, а сама Майя только качала головой, отказываясь поверить в то, что услышала. Ему было жаль ее, такую наивную, такую светлую, даже не подозревающую о мерзости, которую творят иногда друг с другом люди.
Прости меня, моя хорошая, за то, что тебе пришлось все это услышать…
— Максим, что теперь делать?
Майя смотрела на него полными слез глазами.
— Он и впрямь может найти таких свидетелей?!
— Людям всегда нужны деньги. Наверняка среди твоих друзей из интерната найдется кто-то, кому они нужнее других.
— Это слишком большая жертва, — сказала Майя тихо. — Не нужно.
— Что?
— Отступись… — Она повернула к нему заплаканное лицо. — Подпиши, что он хочет. Я не смогу так, без тебя, зная, что ты собой пожертвовал.
Максим устало потер глаза.
— Ты не понимаешь, о чем просишь. Дело не только в тебе.
— Максим, — взмолилась она. — В конце концов никакие старые дома не стоят свободы! А как же я, как же наши планы? Да и что я буду делать, оставшись один на один с Лисовским? Он убьет меня!
— Не убьет, — рассмеялся Максим. — Иначе ему придется иметь дело с остальными моими родственниками. Уж поверь, Полтавцева он в партнеры точно не захочет.
Потом он согнал с лица улыбку и очень серьезно посмотрел на Майю.
— Послушай, если компания начнет работу, церемониться с твоими земляками никто не станет. Не могу тебе рассказать, но… Я боюсь того, на что может пойти Лисовский ради выгоды.
— Максим…
Он поцеловал Майю в соленые от слез губы и осторожно провел пальцами по ее мокрым щекам.
— Это не самое страшное, девочка моя. Страшно, когда уже ничего сделать не можешь, а мы еще поборемся.
— Как?!
Он вышел из машины, обошел ее и галантно подал Майе руку, помогая вылезти и ей.
— Я кое-что обещал тебе — идем.
***
Вопреки обыкновению, их встретила не Варвара, а Дина.
— Запропастилась куда-то, — ответила она на вопрос о местонахождении экономки.
— Странно… — пробормотал себе под нос Максим. — Спасибо, Дина.
Майю поразила его неизменная доброжелательность. Он только что вывернул перед ней душу наизнанку, а теперь еще под угрозой тюрьмы оказался, но никто в целом мире не угадал бы этого.
Она-то видела по чуть подрагивающим пальцам и морщинке на переносице, и по десяткам других признаков, что на самом деле Максим напряжен. Но образ, который складывался у нее в голове все это время, вдруг дрогнул и поплыл. Цвета и формы менялись, и уже казалось, что картина никогда и не была написана теми красками, что лежали на виду. Она, подобно мастеру-реставратору, хотела лишь освежить полотно, удалить с него налет, мешающий увидеть изображение, и внезапно обнаружила, что верхний слой — обманка, написанная кем-то другим, а подлинник вот он, проступает под разъедающим все лишнее раствором…
— Идем! — услышала она.
Дорн стоял у лестницы и ждал ее.
И она пошла за ним. Ступенька за ступенькой, шаг за шагом.
В коридоре было темно, но Максим не включил свет, и она едва видела впереди его широкую мощную спину. Тьма обступила их, и Майе чудилось в ее присутствии что-тоживое, осмысленное. Был ли этот мрак порождением дома, сутью его или же пришел сюда с кем-то другим?
Максим остановился у невидимой для Майи двери и, легко ориентируясь в темноте, отпер ее. Толкнул.
— Прошу!
Она ступила в черный проем и внутренне содрогнулась, еще не понимая, где находится. Такой враждебности и неприятия она прежде не испытывала. Здесь было холодно, здесь ее не хотели.
И еще здесь было море.
Казалось, оно билось прямо в огромные, от пола до потолка, окна, заполняя собой пространство. Взошедшая луна освещала волны до самого горизонта, и в ее мертвенном свете море и само выглядело безжизненным, картинкой из прошлого, черно-белым роликом из эпохи немого кино.
Как завороженная, Майя стояла, вдыхая свежесть, врывающуюся в комнату, и не могла надышаться. До ее ушей доносился рокот: море катило тяжелые волны, разбивая их о скалы, шумно дыша и гремя камнями. Грозная и щемяще прекрасная стихия…
Потом она поняла, где находится. За секунду до того, как Максим щелкнул выключателем, море позвало ту, что когда-то стояла у этих окон и с тоской смотрела вдаль.
С потолка на нее обрушился свет, и Майя на миг ослепла. Когда глаза привыкли, она потихоньку раскрыла их. Море исчезло, едва угадываясь в темноте за стеклом. Она повернулась к Максиму и замерла.
Он все еще стоял у двери, а на стене за его спиной висела картина. Огромный портрет, с которого на Майю равнодушно смотрела женщина. Изумительно красивая, с черными как смоль волосами, сияющей белой кожей и бездонными темными глазами, отливающими сталью. Юлия Дорн.
Максим так и не повесил портрет умершей в галерею. Он держал его здесь и приходил в ее спальню, как в храм. Вспоминал, говорил с ней. Он и сейчас замер перед портретом, не шевелясь, словно находился под гипнозом. Майя уже видела такое и сама испытала — в галерее, когда Варвара показала ей фотографию Вероники Дорн. Да, та же порода, это старуха верно подметила: пронзительный взгляд, проникающий прямо в душу.
У нижнего правого края виднелся росчерк художника, но Майя и без всяких подсказок узнала руку Грибоконя, изобразившего Юлию, надо полагать, с фотографической точностью. Вот, значит, какой она была. Суровой, надменной… Майя отчаянно пыталась, но не могла найти в безупречно красивом лице ни единого намека на мягкость, теплоту и женственность. Что же тогда было в этой женщине такого, что Максим беззаветно любил ее? И за что полюбил он Майю?
Дорн посмотрел на нее. На его губах блуждала рассеянная улыбка, он напоминал пьяного.
— Ты часто бываешь здесь, — скорее, констатировала, чем спросила Майя.
Максим не стал отрицать.
— Да. Это ее единственное изображение в доме. Все прочие я уничтожил.
— Я думала, убрал, когда мы переехали.
— Сжег еще год назад. Невыносимо было смотреть на нее. Везде была неправда, а вот это, — он ткнул пальцем в портрет, — это ее истинное лицо. Да и вообще я долго ненавидел ее.
— За что?
— Я считал, что она меня бросила. Оставила раскаиваться и сожалеть о непрожитом времени, а сама сбежала. Я ей мстил, знаешь?
Майя кивнула. Она знает. Засохший шиповник и испорченное кресло.
— Теперь мне известно больше, и пока есть время, я хочу успеть сделать одно важное для себя дело. Пойми меня и не суди, Майя.
— Об этом тебе не нужно просить, — ответила она…
— Не спеши с ответом, наивная ты душа… Мало ли что я задумал.
Майя огляделась. Спальня Юлии была огромной, почти такой же большой, как комната Максима, только в его окнах шумели деревья и высились далекие скалы, а в ее — расстилалось море. Наверное, и сами они были, как две стихии, рождающие бурю. Она была волной, бьющей в берег и обнимающей его, чтобы потом отступать, пока он бежит за ней по пятам.
Удивляла аскетичность убранства спальни.
— Здесь так мало вещей…
— Юля не слишком ценила их, довольствовалась малым.
У стены возле окна, противоположной той, у которой стояла кровать, Майя увидела туалетный столик с множеством ящиков и большим зеркалом. Она несмело подошла ближе и взглянула на свое отражение. Это зеркало помнило облик Юлии, а теперь его вынуждали показывать совсем другое лицо. Пальцы пробежали по гладкой поверхности столика.
— Все так, как было при ней?
Майя обернулась к Максиму. Он обхватил себя руками и весь сжался, грызя большой палец левой руки. Девушка тут же отпрянула. Как она не подумала? Ходит здесь, трогает, касается вещей, а Максим-то помнит, как то же самое делала она, и ему больно.
— Она хранила пистолет во втором ящике — вдруг проговорил Дорн. — В тот вечер вошла сюда, подошла к этому столику, может быть, взглянула на себя и пригладила волосы. Они были собраны в прическу.
Майя затаила дыхание...
— Потом выдвинула ящик…
Она опустила взгляд на вторую сверху ручку и взялась за нее пальцами.
— Дело двух минут… Я все думаю: а если бы мы с Варварой успели раньше? Был бы шанс ее спасти?
Майя чуть потянула на себя, и ящик легко открылся. Она наклонилась над ним и отступила назад, вскинув брови.
— Теперь ты стоишь точно там, где мы ее нашли.
Майя нервно отскочила в сторону, а потом протянула руку к столику и воскликнула:
— Максим, а пистолет должен лежать внутри?
— Разумеется. — Он пожал плечами. — Все как при ней.
— Но его нет, — сказала Майя.
— Не может быть!
Максим быстро подошел, заглянул в ящик, потом выдвинул все остальные и растерянно посмотрела на Майю.
— Еще вчера он был на месте.
Продолжение 👇
Все главы здесь 👇