Я всегда думала, что дом держится на железе. На крепких ногах, твёрдой спине, безустанных руках. А оказалось, дом держится на чьём имени записана квартира. Мне сорок семь лет, я живу в одиночестве в трёхкомнатной квартире на Советской улице, той самой, где я рождалась и где умирала моя мама. Мой брат Павел — на девять лет старше, женат, двое детей, живёт в частном доме за городом, позвонил мне в среду вечером, когда я ужинала одна. Я поставила щи на плиту, как всегда делала в одиночестве, и не заметила, как его слова превратили эту щи в пепел.
"Ты должна продать квартиру," — сказал он прямо в трубку, не спрашивая, как дела, не интересуясь, ела ли я в этот день нормально или опять обошлась чаем и тортиком из магазина.
Я переспросила. Может быть, я неправильно услышала? "Продать квартиру? Зачем?"
"У меня задолженность перед банком. Шестьсот тысяч. Если я её не закрою за месяц, они отберут дом. А я думал — квартира же вроде общая, не?" Голос у него был спокойный, как если бы просил одолжить на хлеб, а не на всю жизнь.
Щи кипели, пена переливалась через край кастрюли. Я стояла с трубкой, как истукан, и не могла найти слова. Общая? Общая. Когда родители оформляли завещание, они действительно написали, что квартира переходит поровну нам обоим. Но я не думала, что слово "поровну" когда-нибудь будет приложено к чему-то подобному.
"Павел, это моя жизнь. Здесь я живу. Где я буду жить?" — спросила я тихо.
"Ну, в общежитии какое-то? Съемное жилье найдешь? Ты же работаешь, зарплата у тебя есть. А у меня дети, им нужна крыша над головой. Дом может забрать любой момент".
Вот так. Просто. Как сказать, что завтра будет дождь. Мне нужно продать квартиру, потому что он неудачно кредит взял. Мне нужно уехать из дома, потому что его дети важнее, чем мои трёхсот квадратных метров спокойствия, которые я хранила тридцать лет. Я нашла работу в школе прямо после того, как уходила мама. Тогда я подумала, что здесь, в этих стенах, где каждый шаг помнит её голос, я не буду так одинока. Я красила стены, клеила обои, ставила цветы на подоконник, чтобы они смотрели в ту же сторону, что и она смотрела когда-то. Я приходила с работы и варила щи. Всегда одну порцию. Для себя.
После его звонка я просто сидела на кухне в темноте. Не включила свет. Слушала, как из кастрюли каплет конденсат, как громко бьёт часы в соседней комнате, как где-то в доме соседи спорят о деньгах. Деньги. Всё из-за денег. Павел всегда был такой. В школе просил денег у одноклассников и не отдавал. В институте папа платил ему стипендию, а он продавал её и говорил, что учится на отлично, но стипендию не получает. После папиной смерти Павел взял кредит на машину, хотя машина ему была не нужна — он просто хотел. Через полгода продал её со скидкой и остался в минусе. Мама на это смотрела сквозь пальцы, называла его "мой мальчик", доставляла ему деньги, даже когда сама ели скромнее.
Я пошла в комнату и открыла ящик письменного стола. Там лежало завещание в коричневой папке, рядом с похоронными документами мамы. Я перечитала его ещё раз. Чёрным по белому: "Завещаю квартиру своим детям поровну — Анне и Павлу". Поровну. Такое справедливое слово. Но справедливость и жизнь, они не ходят рука об руку, правда?
Я позвонила своей подруге Юле, которая работает юристом. Она подтвердила, что я не ошиблась. "Он может требовать продажи квартиры, потому что у вас общая собственность. Ты можешь отказать, но тогда он подаст в суд. И скорее всего выиграет, потому что долги перед третьей стороной весомый аргумент. Ты найдешь себе жильё?" — спросила она, как будто это было так просто. Найти себе жильё, как найти новое платье или новую работу. Просто встал и пошел.
Павел ждал мою реакцию две недели. Я не звонила ему. Он позвонил мне снова. "Ну, ты думаешь?" — спросил он, как если бы это было вполне обычное дело.
"Думаю, что ты мне не родной брат."
"Анна, ну не будь такой. Это же просто бизнес. Ты же можешь купить себе комнату где-нибудь? Я же помогу, дам тебе несколько тысяч, вроде подарок. Но мне действительно нужно это. Мне нужна помощь."
Моральная амбивалентность начиналась вот отсюда. Потому что я понимала его. Понимала, что он человек слабый, глупый, что он всегда был таким. Что дети его действительно замёрзнут, если банк заберёт дом. Что его жена, Виктория, которая выглядит как фарфоровая куколка, работает фотографом в университете за копейки и не может его спасти. И в то же время я чувствовала яд, бурлящий в груди. Яд от слова "бизнес", как если бы моя жизнь была товаром.
Я согласилась. Через две недели я согласилась продать квартиру. Павел был счастлив. Он приехал ко мне, обнял меня, сказал "спасибо, сестра", целовал меня в лоб, как если бы я была святой. Может быть, я и была святой тогда. Святой с пустотой в груди и молчаливым криком.
Я нашла риэлтора, которая сказала, что квартира хороша, в хорошем районе, можно выручить два с половиной миллиона. Для себя я оставила двести тысяч. Остальное отдала Павлу. Когда я подписывала документы на передачу денег, руки мне дрожали так, что я едва могла держать ручку. Виктория заглядывала мне в плечо, счастливая, как девочка. "Спасибо, Анна, ты нас спасла," — говорила она. Спасла. От своей же жизни я спасла их.
Месяц я жила в общежитии на краю города, в комнате размером с шкаф, где стены были панелями, а соседи спали, храпя, как тракторы. Потом я нашла комнату у пенсионерки, которая согласилась сдать мне половину своей квартиры. Я ходила в школу, проверяла тетради, ставила оценки, приходила домой в комнату, которая не была моей, и варила щи на одной конфорке. Иногда я вспоминала квартиру на Советской, и мне казалось, что это была другая жизнь, другой человек, который жил там.
Павел звонил мне два раза за год. Один раз благодарить и спрашивать, как дела. Другой раз — одолжить денег, потому что обе машины вдруг развалились. Я не дала. Я удивилась тому, что на эту просьбу я сказала "нет" твёрдо, не колеблясь. Может быть, я потеряла способность жалеть? Или я просто взросла, наконец-то?
Спустя год я наконец купила себе маленькую студию в новом доме. Квартира-то, что ли? Нет, студия. Голые стены, батарея, окно в двор. Но это было мое. И я никому её не должна была. Я стояла посередине этой пустой комнаты и плакала, как ребёнок, который потерял игрушку и её не вернуть.
Павел приезжал однажды, когда я уже расставила мебель. Он смотрел на те двадцать квадратных метров, как если бы смотрел на наши старые фотографии. "Мне жаль, сестра," — сказал он. Я ничего не ответила. Мне тоже было жаль. Мне жаль было самой себя, жаль Павла, жаль того, что мы когда-то были одной семьей, а теперь мы просто люди, связанные кровью и старыми деньгами.
Я не знаю, была ли я неправой, продав квартиру. Я знаю только, что я больше никогда не позволю никому — ни брату, ни маме, ни даже себе — использовать мою жизнь как инструмент для чьего-то спасения. А квартиру на Советской теперь арендует какая-то молодая семья с ребёнком, и они, наверное, не знают, что здесь когда-то жила женщина, которая хранила в этих стенах все свои мечты. А может, это и к лучшему. Может, жизнь не должна быть музеем. Может, она должна быть музеем, но только для того, кто в ней живет. Я так и не получила ответа на этот вопрос.
Самые читаемые рассказы:👇👇👇
Медсестра заметила странную метку — и спасла ребёнка
Тот момент, когда я не выбрала — и всё само решилось
Подписывайтесь, чтобы видеть новые рассказы на канале, комментируйте и ставьте свои оценки.. Буду рада каждому мнению.