Тот миг, тот невесомый, пьянящий поцелуй в вечернем саду, стал для Александра не просто вспышкой счастья. Он стал катализатором, чистым, высокооктановым топливом, которое заставило его сыскной инстинкт работать с ювелирной точностью. «Вилла «МариВера» превратилась в его неофициальный полевой штаб. Каждую свободную минуту между дежурствами он приезжал к бабушке. Стол на веранде был вечно завален распечатками, а его ноутбук скрипел от бесконечных запросов в базы данных. Парадоксальным образом запах базилика, доносившийся с грядки Веры Максимовны, смешивался с ароматом крепкого кофе, создавая уникальный букет — расследования с итальянским акцентом.
Он копал с одержимостью, которую давно в себе не чувствовал. Бессонные ночи, пропущенные обеды, короткие перекусы на бегу — всё уходило на то, чтобы выстроить безупречную, неопровержимую цепь от Вадима-неудачника до большого хищника. И он нашёл его. Слабое звено. Того самого Петра Михалкова, одного из двух абонентов, кому так часто звонил Вадим. Петр оказался не просто ширмой, а «теневым бухгалтером» всей схемы. Скромный, незаметный бухгалтер на небольшом заводе по производству пластиковых окон, который вёл вторую, скрупулёзную бухгалтерию для Кротова.
Александр вышел на него не через громкие переводы, а через крошечные, словно бисеринки, комиссии, которые Петр регулярно, с немецкой пунктуальностью, платил за какой-то облачный сервис для хранения данных. Сервис оказался зашифрованным, с двойной аутентификацией. И там, под слоем сложнейших паролей, лежала вся подноготная афер Кротова — исчерпывающие списки «лохов», схемы обналички, фейковые договоры займов, расписки. И среди этого архива предательства — аккуратно составленный, как сценарий для фильма, план для Вадима с лаконичной пометкой «Операция «Теща в Германии». Всё было прописано до мелочей: какие фразы говорить, как вызывать панику, куда направлять для «спасения».
Риск был запредельным. Кротов, хоть и отбывал срок в колонии-поселении, его сеть работала как часы. Любая утечка, малейший шорох — и цифровые доказательства могли быть бесследно стёрты, а Петр Михалков — бесследно исчезнуть. Медлить было смерти подобно.
В кабинете начальника отдела майора Игнатьева воцарилась гробовая тишина, пока Александр, как карточный домик, выстраивал на столе распечатки, схемы связей, расшифровки переговоров, выписки.
— Лейтенант Орлов, — начальник снял очки и устало протёр переносицу, — ты отдаёшь себе отчёт, на что ты замахиваешься? Кротов… его люди здесь, в городе. Это не те ушлые мальчишки, что старушкам телефоны впаривают. Это организованная группа. Связи. Ресурсы.
— Я понимаю, товарищ майор, — голос Александра был низким, спокойным, но в нём слышалась сталь. — Именно поэтому я и пришёл к вам. У нас есть один-единственный шанс. Данные из облачного хранилища, доступ к которому в реальном времени есть только у Михалкова. Задерживаем его — и получаем ключ ко всей их бухгалтерии. Там десятки, если не сотни, таких же, как Анна Королёва. Десятки разорённых семей, доведённых до отчаяния людей.
Майор смотрел на него пристально, оценивая не столько папку с доказательствами, сколько горящую, неподдельную решимость в глазах подчинённого.
— «Операция «Базилик», говоришь? — Уголки его губ дрогнули в скупой, почти незаметной улыбке. — С итальянским колоритом, я смотрю. Чёрт с тобой. Собирай группу. Быстро и тихо. Как мышь под половицей. Никаких утечек. За результат отвечаешь головой.
Следующие сорок восемь часов стали сплошным, бешено раскручивающимся вихрем. Оперативная группа, возглавляемая Александром, вышла на Михалкова. Задержание прошло на подземной парковке у супермаркета — молниеносно, без единого выстрела, без лишнего шума. Испуганный бухгалтер, человек цифр и тишины, не ожидавший такого грубого вторжения в свою упорядоченную жизнь, сломался почти сразу, как пересохшая ветка. Ключи, пароли, коды доступа к «облаку» были получены.
А потом, словно костяшки домино, посыпались задержания подельников Кротова. Взяли и «любовницу» Вадима, Кристину. На обыске у неё изъяли не только её дизайнерские вещи, но и несколько дорогих часов и золотых украшений, которые, как позже выяснилось, Вадим вынес из дома Анны в день своего побега.
Самого Вадима нашли в затхлой съемной комнатушке на самой окраине города. Он был бледен, оборван и абсолютно сломлен, словно пустая оболочка. Увидев оперативников, он не сопротивлялся, не пытался убежать, а лишь бессильно, потерянно спросил: «Аня… она… она знает?»
Когда последний протокол был подписан, а последний фигурант доставлен в изолятор временного содержания, Александр стоял в опустевшем кабинете и смотрел в тёмное окно на зажигающиеся огни ночного города. Не было ни триумфа, ни злорадства. Была лишь глубокая усталость, вымотавшая до самого дна, и одно-единственное, жгучее желание — поехать туда, где пахнет яблонями, мёдом и базиликом. Туда, где его ждало его завтра.
***
На вилле «МариВера» Анна пыталась отвлечься, помогая Вере Максимовне готовить грядки к осени. Но пальцы не слушались, земля с комьями прилипала к перчаткам, а мысли путались, возвращаясь к одному и тому же. Каждый скрип калитки, каждый звук подъезжающей машины заставлял её вздрагивать и замирать, прислушиваясь. Этот страх, словно гнойный, болезненный нарыв, сидел в ней с того самого первого звонка. Он пульсировал, ныл, отравляя каждый миг покоя и не давая дышать полной грудью.
И когда она, наконец, увидела знакомый потрёпанный служебный седан, а из него вышел Александр, ноги у неё подкосились. Она едва удержалась, опершись о деревянный бортик грядки.
Он шёл через двор к ней, и по его лицу — уставшему, небритому, с глубокими тенями под глазами, но с каким-то новым, несгибаемым спокойствием в глазах — она всё поняла.
— Всё, — тихо, почти беззвучно, сказал он, подойдя вплотную. — Всё кончено, Аня. Окончательно.
Он не стал рассказывать подробностей при всех. Не стал говорить о Кротове, об арестах, об украденных часах и цинизме Кристины. Он просто смотрел на неё, давая ей время прочитать в его усталом, но ясном взгляде главное: кошмар закончился. Опасности больше нет. Никогда.
Мария Андреевна, понимающе кивнув и смахнув слёзу, увела что-то бормочущую по-итальянски Веру Максимовну и заинтересованную Катю в дом, оставив их одних в саду.
Анна стояла, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Сначала пришла чисто физическая слабость — её стало качать, и она бы рухнула на землю, если бы Александр не подхватил её, не прижал к себе крепко, по-мужски, давая опору.
И только тогда, чувствуя надёжную твёрдость его плеч, ровный стук его сердца под курткой, она разрешила себе то, в чём себе отказывала все эти долгие месяцы. Она заплакала. Не рыдая, как тогда, в прихожей бабушкиной квартиры, от отчаяния и шока, а тихо, беззвучно, с облегчением, выпуская из себя весь накопленный, едкий яд тревоги, унижения и беспомощности. Слёзы текли по её лицу ручьями, смывая самые последние, невидимые следы прошлой жизни.
— Всё, — снова прошептала она, прижимаясь лбом к его груди и повторяя его слово, как спасительную мантру. — Всё.
Александр молча держал её, гладя по волосам, по спине. Он понимал.
Когда слёзы иссякли, Анна глубоко, полной грудью вздохнула, вытерла лицо рукавом и посмотрела на любимого. В её глазах, промытых слезами, светилось спокойствие.
— Теперь можно жить? — тихо спросила она, и в голосе её слышалась не просьба, а утверждение, обретённая уверенность.
— Теперь можно жить, — твёрдо, глядя прямо в её глаза, подтвердил Александр. — Спокойно. Без оглядки.
С крыльца донесся счастливый, ничего не ведающий смех Кати, звонкий, радостный лай Лева. И эти простые, обыденные звуки больше не казались Анне хрупкими, требующими немедленной, тотальной защиты. Это был просто звук жизни. Смех её дочери. Счастливой, любимой и больше ничего не боящейся.
Вечер опускался на сад, окрашивая небо в лиловые тона. Они стояли, держась за руки, и в этой тишине, наполненной покоем, Александр заговорил снова, и его голос приобрёл новую, незнакомую ей мягкость и серьёзность.
— Аня, я всё это делал не только потому, что это моя работа, — начал он, и его пальцы слегка сжали её ладонь. — Я делал это потому, что не могу видеть, как тебе больно. Потому что с того самого дня на кухне, когда ты сказала мне, что выходишь замуж, я не переставал думать о тебе. Моё чувство не прошло. Оно ждало. И сейчас, когда эта грязь позади, я хочу спросить тебя... Давай больше никогда не будем бояться. Никто и никогда не посмеет причинить тебе и Кате боль. Позволь мне быть твоим мужем. Позволь мне защищать тебя, заботиться о тебе, дарить тебе радость. Я люблю тебя. Всю жизнь. И я очень хочу стать для Кати настоящим отцом. Тем, на кого она сможет положиться всегда.
Он не требовал, не торопил. Он предлагал. Стоя перед ней с распахнутой душой, отдавая ей всё своё прошедшее проверку временем сердце.
Анна смотрела на него, на этого сильного, надёжного мужчину, который стал её щитом и опорой, и её собственное сердце наполнялось тихой, всеобъемлющей уверенностью.
— Да, — прошептала она, и её губы тронула улыбка, чистая, как первый снег. — Да, Саша. Давай.
Она взяла его за руку, и их пальцы переплелись. Так они и пошли к дому, где их ждал тёплый свет в окнах, ужин, смех и долгая, спокойная жизнь, которая, наконец, по-настоящему начиналась.
Это глава из книги "Вилла "МариВера". Все опубликованные главы смотрите здесь
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь