Звонок в дверь, обычно деликатный и мелодичный, сегодня прозвучал длинно и требовательно.
Звук не прекращался, будто кто-то вдавил кнопку пальцем и не собирался отпускать, пока не вытрясет из хозяев душу вместе с остатками вечернего покоя.
Вадим вздрогнул всем телом.
Грифель мягкого карандаша, которым он дорабатывал сложный узел стропильной системы на чертеже, с хрустом сломался.
На ватмане осталась жирная, уродливая клякса, перечеркнувшая два часа кропотливой работы.
Он медленно выдохнул, глядя на испорченный лист, и почувствовал, как в затылке начинает пульсировать тупая, тяжелая боль.
В коридоре послышался торопливый шорох – это Лена, его жена, метнулась к двери из кухни.
Она даже не успела снять фартук, только на ходу вытерла мокрые руки о ткань, оставляя темные пятна.
Вадим слышал, как щелкнул замок – один оборот, второй.
Дверь распахнулась, и в уютное, пахнущее жареной картошкой и спокойствием пространство их квартиры ворвался ураган.
Хаос имел имя, фамилию и специфический запах сладких, удушливых духов, от которых мгновенно начинало першить в горле.
Это была Лариса. Старшая сестра Лены.
Она стояла на пороге, занимая собой, казалось, весь дверной проем.
Вокруг нее громоздились сумки, баулы и чехлы для одежды, словно она ограбила небольшой вещевой рынок.
Один из баулов с глухим, тяжелым стуком приземлился на паркет, словно внутри было что-то мертвое или, как минимум, набитое кирпичами.
Взгляд у Лары был цепкий, бегающий, оценивающий обстановку, но прикрытый той глянцевой, неестественной радостью, с которой уличные торговцы пытаются всучить прохожим ненужный набор ножей.
– Ленка, открывай! – гаркнула она, перешагивая через порог и роняя с плеча огромную лакированную сумку. – Я думала, сдохну, пока дотащу это всё! У вас лифт вообще работает? Ждала целую вечность!
Лена застыла, прижав ладони к щекам.
Она смотрела на сестру так, словно увидела привидение, причем не доброе, а весьма агрессивное.
– Лара? – голос жены дрогнул. – Ты же... ты же звонила вчера из дома. Ты говорила, что приедешь только через месяц, на майские...
Вадим вышел в коридор, опираясь плечом на косяк двери кабинета.
Он молча оценивал масштаб бедствия, пересчитывая глазами количество сумок. Шесть штук. Плюс чехол с платьями. Это не визит вежливости. Это оккупация.
– Здравствуй, Вадик! – Лара уже скидывала плащ, обнажая глубокое декольте, совершенно неуместное для промозглого московского марта. – Что ты так смотришь? Да, вещей много. Но это только самое необходимое! Жизнь, мои дорогие, дала трещину, причем прямо по несущей стене.
Она драматично закатила глаза и начала стягивать сапоги, упираясь пяткой в чистую стену прихожей.
– Лара, что случилось? – Лена бросилась помогать ей, привычно суетясь и принимая на себя роль младшей, подчиненной.
– Все случилось, Леля! – выдохнула гостья, наконец освободившись от обуви. – Я ушла от него. От этого упыря. Собрала вещи и ушла в чем была.
Вадим скептически посмотрел на гору багажа. «В чем была» явно включало в себя половину гардероба и, судя по звяканью в одной из сумок, любимый сервиз.
Через двадцать минут они сидели на кухне.
Лара, уже в домашнем халате Лены, который был ей слегка мал и натягивался на груди, поглощала ужин с аппетитом человека, не евшего неделю.
История, которую она вывалила на них между глотками чая, была достойна сценария дневного ток-шоу на федеральном канале.
Муж – тиран, деспот и садист (хотя Вадим помнил Сергея как тихого, безобидного мужичка, который боялся дышать в присутствии жены), начальник – идиот, город – душное болото.
А она – Лара – птица высокого полета, которой подрезали крылья, но которая еще способна воспарить.
– Мне бы только перекантоваться, Лелька, – говорила она, накрывая руку сестры своей ладонью и заглядывая ей в глаза. – Чуть-чуть. Отдышаться. Две-три недели, не больше. Найду работу, сниму жилье и съеду. Клянусь маминой памятью!
Вадим заметил, как дернулась Лена при упоминании матери.
Это был запрещенный прием. Удар ниже пояса.
Лара знала, куда бить. Она всегда это знала.
Вадим помнил рассказы жены о детстве. О том, как Лара, будучи старше и бойчее, пару раз заступилась за тихую Лену перед дворовыми хулиганами.
И как однажды взяла на себя вину за разбитую мамину вазу, спасая сестру от наказания.
Этот детский долг, раздутый годами до размеров вселенского обязательства, теперь висел на шее Лены пудовым камнем.
– Вадим, – Лена повернулась к мужу. В ее глазах читалась мольба. – У нас же есть место. Раскладушка хорошая. А в кабинете ты все равно только работаешь...
Вадим чувствовал, как внутри нарастает глухое, тяжелое раздражение.
Он хотел сказать «нет».
Он хотел сказать, что три недели превратятся в три месяца.
Что он знает Лару десять лет, и за это время она ни разу не выполнила ни одного обещания.
Но он смотрел на жену. На ее дрожащие губы, на виноватый изгиб бровей.
Лена не умела отказывать. Особенно семье.
– Хорошо, – произнес он сухо, вставая из-за стола. – Три недели, Лара. Максимум месяц. Мне нужно работать, мне нужна тишина. Это не обсуждается.
– Ой, Вадик, да я буду тише воды! – воскликнула свояченица, уже намазывая масло на четвертый кусок хлеба. – Вы меня даже не заметите! Я буду вашей доброй феей, вот увидите. Буду готовить, убирать, помогать Леле.
Первую неделю Лара действительно пыталась играть роль феи. Но фея из нее получалась специфическая – с повадками слона в посудной лавке.
Она решила, что Лена готовит «слишком пресно» и взяла кухню на абордаж.
Вечерами, возвращаясь с объекта или отрываясь от чертежей, Вадим обнаруживал на плите кастрюли с чем-то невероятно жирным, плавающим в масле.
Запах пережаренного лука и дешевых специй пропитывал шторы, одежду, въедался в обои.
– Мужика надо кормить нормально! – заявляла Лара, с грохотом ставя перед ним тарелку борща, в котором ложка стояла не от густоты мяса, а от количества сала. – А то ты бледный какой-то, Вадик. В чем только душа держится.
Но хуже кухни была уборка.
Лара обладала уникальным талантом создавать хаос, пытаясь навести порядок.
Она переставляла вещи с привычных мест на «более правильные», руководствуясь одной ей ведомой логикой.
Вадим, опаздывая на встречу с заказчиком, метался по квартире в поисках ключей от машины, которые всегда лежали в верхнем ящике комода.
– Лара! – рычал он, вышвыривая содержимое ящика на пол. – Где мои ключи?!
– Я их переложила в вазочку в прихожей, – кричала она из ванной, перекрывая шум воды. – Там им удобнее! И по фэн-шую металл должен быть у входа!
Вадим сжимал кулаки так, что белели костяшки.
Он шел в прихожую, находил ключи в вазочке, заваленной чеками и рекламными буклетами, и, сдерживая желание разбить эту вазочку об стену, уходил.
Прошел месяц.
Срок, который сам себе обозначил Вадим, истек, но Лара никуда не собиралась.
Работу она искала с той же тщательностью, с какой ленивый кот ищет возможность не просыпаться.
Однажды, вернувшись домой раньше обычного из-за отменившейся встречи, Вадим застал картину, которая многое объяснила.
Лара сидела на кухне.
Перед ней стоял ноутбук Лены, но открыт был не сайт с вакансиями, а очередной турецкий сериал.
На столе дымилась чашка кофе, рядом лежала початая пачка печенья.
Лара, в том самом леопардовом халате, который она купила на деньги Лены («мне же нужно выглядеть прилично на собеседованиях!»), вальяжно пилила ногти пилочкой.
Увидев Вадима, она даже не дернулась закрыть вкладку с сериалом.
– О, Вадик, ты рано, – зевнула она. – Слушай, ты же умный, у тебя слог хороший. Напиши мне сопроводительное письмо?
Вадим замер в дверях.
Он медленно снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и посмотрел на свояченицу.
– Ты месяц здесь живешь, Лара. Ты была хоть на одном собеседовании?
– Была! – возмутилась она, откладывая пилочку. – Два раза. Но ты бы видел этих людей! Предлагают копейки, график рабский. Менеджер по продажам окон? Я? С моим опытом в культуре?
Ее «опыт в культуре» заключался в работе администратором в поселковом доме культуры пять лет назад.
– Лара, деньги нужны, – сказал Вадим жестко. – Мы не можем тянуть тебя вечно. Продукты дорожают, коммуналка...
– Да что ты заладил про деньги! – перебила она, закатывая глаза. – Какие вы в Москве все меркантильные стали. Ужас. Родную сестру куском хлеба попрекаешь? Я же ищу! Я не хочу размениваться по мелочам. Если я сейчас соглашусь на меньшее, вселенная решит, что я этого достойна. Нельзя понижать планку!
Вадим молча вышел из кухни.
Говорить было не о чем. Это было как разговаривать с радиоприемником, настроенным на волну бреда.
К середине второго месяца присутствие Лары стало физически невыносимым.
Ее вещи расползлись по квартире, как ядовитая плесень.
В ванной комнате произошла полная аннексия.
Полочка Вадима была оккупирована батареей баночек, тюбиков и склянок с какими-то мутными жидкостями.
Его бритва валялась где-то на краю раковины, в лужице мыльной воды.
Зубная щетка Лены сиротливо жалась в углу стакана, задавленная массивными тюбиками кремов «от всего».
Воздух в квартире стал липким.
Казалось, даже стены впитали запах её бесконечной лжи и пустых разговоров по телефону.
Она часами висела на трубке, расхаживая по коридору и пересказывая подругам свою «столичную жизнь».
– Да, Танюха, Москва – это мой ритм! – орала она в трубку. – Я вся в делах, кручусь как белка в колесе! Столько встреч, столько проектов!
«Белка» в это время обычно выковыривала изюм из булки, купленной на деньги Вадима.
Лена таяла на глазах.
Она оказалась между молотом и наковальней. Между мужем, который становился все мрачнее и холоднее, и сестрой, которая требовала внимания, сочувствия и денег.
– Лен, дай две тысячи, – просила Лара утром, когда они собирались на работу. – Мне на колготки надо и тушь закончилась. Я отдам, как устроюсь!
И Лена, пряча глаза от мужа, доставала кошелек.
Однажды вечером, когда Лара ушла «прогуляться перед сном» (читай: покурить у подъезда и поболтать по телефону), Вадим не выдержал.
– Лена, это конец, – сказал он, глядя, как жена моет за сестрой гору посуды. – Она не ищет работу. Она ищет дурака, который будет ее содержать. И пока этот дурак – я. И ты.
– Вадик, пожалуйста... – Лена опустила руки в мыльную воду, плечи ее поникли. – Ей сейчас трудно. Она запуталась.
– Она не запуталась. Она паразитирует. Она жрет нашу жизнь, Лена! Ты посмотри на себя. У тебя круги под глазами черные. Мы перестали разговаривать. Мы перестали... жить.
– Я не могу ее выгнать, – прошептала Лена, и по щеке ее покатилась слеза. – Помнишь, я рассказывала? Когда отец умер, мама совсем слегла. Лара тогда бросила институт, пошла работать, чтобы нас тянуть. Год работала на рынке, на морозе. Она меня вырастила, Вадим. Я ей должна.
Вадим знал эту историю.
Только в версии тещи, которую он слышал однажды, Лара бросила институт не ради семьи, а потому что завалила сессию и связалась с каким-то гитаристом. А на рынке работала, чтобы купить себе модную дубленку.
Но разрушать миф, на котором держалась совесть его жены, сейчас было жестоко.
– Долг платежом красен, Лена. Но проценты по этому долгу уже превысили тело кредита в десять раз, – сказал он тихо. – Давай так. Еще месяц. Если она не находит работу и не съезжает – я сам ее выставляю. И мне плевать на ее обиды.
Лена кивнула, не поднимая глаз.
Третий месяц прошел под знаком тотальной экономии и скрытой войны.
А потом наступил апрель.
Вместе с весенним ветром, несущим запахи мокрого асфальта и надежды, в жизни Лары появился Он.
Анатолий.
Или, как называла его Лара с придыханием, «мой Толик».
По её рассказам, это был солидный бизнесмен, владелец автосервиса, человек дела и слова.
– Лелька, кажется, это судьба! – сияла она, вбегая на кухню. – У нас все серьезно. Он такой... основательный!
Вадим испытал облегчение.
Если у Толика есть бизнес и квартира, проблема с Ларой решится сама собой.
Впервые за долгое время он спал спокойно.
Однако знакомство с «судьбой» состоялось быстрее, чем они ожидали.
В пятницу вечером в дверь позвонили.
Лара, наряженная и накрашенная так, словно собиралась на вручение «Оскара», побежала открывать.
В прихожую ввалился мужик.
Именно ввалился – тяжело, шумно, по-хозяйски.
Это был коренастый мужчина лет сорока пяти, в кожаной куртке, которая скрипела при каждом движении, и джинсах, натянутых на внушительный живот.
От него пахло смесью дорогого табака, дешевого одеколона и почему-то жареными чебуреками.
Он даже не подумал разуться. Прошел в ботинках прямо по ковру в гостиную.
– Ну че, здорово, хозяева, – прогудел он, протягивая Вадиму широкую, лопатообразную ладонь. – Толян. Анатолий, в смысле.
Вадим пожал руку. Ладонь была влажной и вялой.
– Вадим.
– Нормальная хата, – оценил Толик, обводя взглядом комнату. – Потолки только низковаты. И телик у вас маленький. У меня в сервисе в комнате отдыха больше висит.
Лара вилась вокруг него ужом.
– Толичек, садись, сейчас чайку попьем, или может чего покрепче?
– Пивка бы, – рыгнул Толик. – Есть пивко?
Пива не было.
Весь вечер Толик сидел на их диване, ел их ужин, критиковал их ремонт («обои – совок, щас так не делают») и рассказывал истории о том, как он «разруливал вопросы» с гаишниками и конкурентами.
Вадим молчал. Лена жалась к мужу.
Когда гости наконец ушли «гулять», Вадим открыл окно настежь, чтобы выветрить запах «успешного бизнеса».
– Это и есть принц? – спросил он.
– Он... своеобразный, – тихо сказала Лена. – Но Ларе нравится.
Гроза грянула в воскресенье утром.
Вадим и Лена наслаждались редким моментом тишины.
Лары не было с вечера – осталась у Толика.
Они пили кофе, планировали лето, даже смеялись.
Щелкнул замок.
Лара вошла не одна. За ней, пыхтя и сопя, в квартиру втиснулся Толик с двумя огромными спортивными сумками.
– Доброе утро, страна! – провозгласила Лара тоном, не предвещающим ничего хорошего.
Они прошли на кухню. Толик плюхнулся на стул Вадима, даже не спросив разрешения.
– Нам надо серьезно поговорить, – объявила Лара, наливая себе воды из графина.
Вадим напрягся. Инстинкт самосохранения взвыл сиреной.
– Мы слушаем, – сказал он холодно.
– У нас с Толиком любовь, – начала Лара, глядя поверх голов хозяев. – Мы решили жить вместе. Пробовать, так сказать, быт.
– Отлично, – быстро сказала Лена. – Поздравляю! Вы сняли квартиру?
Лара поморщилась, как от зубной боли.
– Леля, не будь наивной. Снимать сейчас дорого, зачем деньги дяде отдавать? У Толика временные трудности с кэшем, все в обороте. Новая точка открывается, вложения, сам понимаешь, – она кивнула Вадиму, словно тот был посвящен в тайны автосервисного бизнеса.
– И? – голос Вадима стал тихим.
– Короче, – вмешался Толик, почесывая живот. – Жить пока будем здесь. Места у вас навалом.
На кухне повисла тишина. Густая, тяжелая, предгрозовая.
– Здесь – это где? – уточнил Вадим. – В гостевой комнате на раскладушке?
Лара фыркнула.
– Вадик, ну что за глупости? Мы взрослые люди. Нам нужен комфорт. У Толика спина больная, ему нельзя на раскладушке.
Она набрала в грудь воздуха и выпалила главное:
– В общем, так. Мы тут посоветовались. Вы переедете в маленькую комнату, в кабинет этот твой. Раскладушку туда поставим, там поместится. А мы с Толиком займем вашу спальню. Там кровать нормальная, ортопедическая. Это всего на пару месяцев, пока у Толика дела не наладятся. Ну, или на полгодика.
Лена выронила ложку.
Металлический звон о кафельный пол прозвучал как выстрел.
– Что? – прошептала она, бледнея. – Лара... это наша спальня. Это наша кровать.
– Ну и что? – взвилась Лара. – Жалко, что ли? Родной сестре жалко? Вы же семья! Вы должны помогать! Мы же не навсегда просим, а на время. У человека спина! А вы тут вдвоем на двуспальной кровати жируете, пока сестра...
– Слышь, хозяин, – басом добавил Толик. – Ты не быкуй. Мы ж по-людски просим. Чисто по-братски подвинуться.
Внутри Вадима что-то оборвалось.
Не было больше терпения, не было воспитания, не было интеллигентности.
Была только холодная, ясная ярость.
Он медленно встал.
Вадим был высоким мужчиной, и в тесной кухне он вдруг показался огромным, нависая над развалившимся на стуле Толиком.
– Вон, – сказал он.
Голос его не дрогнул.
– Че? – Толик перестал жевать зубочистку.
– Вон из моего дома, – повторил Вадим, чеканя каждое слово. – Оба. Немедленно. У вас пять минут на сборы.
– Ты че, охренел? – Толик начал подниматься, пытаясь придать себе угрожающий вид, но кожаная куртка заскрипела как-то жалко.
– Я вызову полицию, – спокойно сказал Вадим, глядя ему прямо в глаза. – И скажу, что в моей квартире находятся посторонние, которые угрожают мне расправой. У меня тут камеры. Хочешь проверить?
Камер не было, но Толик этого не знал. Он смешался, бегая глазками. Проблемы с полицией ему были явно не нужны.
– Вадим! Ты что творишь?! – взвизгнула Лара. – Лелька, скажи ему! Он меня выгоняет! Твою родную сестру! Мы же договаривались!
Она кинулась к Лене, хватая ее за руки, тряся ее за плечи.
– Лена! Мама бы тебя прокляла! Ты же обещала! Ты мне должна!
Лена сидела, глядя в одну точку.
На полу валялась упавшая ложка.
Она вспомнила тот день на рынке. Вспомнила не героическую сестру, работающую на морозе, а то, как Лара приходила домой пьяная, в новой дубленке, и требовала, чтобы маленькая Лена грела ей суп.
Она вспомнила, как Лара высмеивала ее первую любовь.
Как брала ее вещи без спроса и портила их.
Как называла Вадима неудачником за спиной.
– Лена! – орала Лара. – Ты что, позволишь этому... выгнать нас на улицу?!
Лена медленно подняла голову.
В ее глазах больше не было страха. Была только смертельная усталость и брезгливость, словно она смотрела на раздавленного таракана.
– Убирайся, Лара, – сказала она тихо, но твердо. – Вадим прав. Пошла вон.
– Да вы... – Лара отшатнулась, словно получила пощечину. Лицо ее перекосилось от злобы. Маска «доброй феи» слетела, обнажив истинное лицо – хищное и злобное. – Да вы звери! Жлобы! Мещане! Трясетесь над своими метрами! Да чтоб вы подавились своей кроватью! Толик, пошли отсюда! В этом гадюшнике дышать нечем!
– Пошли, – сплюнул Толик на пол. – Больно надо.
Следующие десять минут напоминали сцену из дешевого боевика.
Лара металась по квартире, срывая с вешалок свои вещи, запихивая их в сумки комом.
Она кричала проклятия, желала им бездетности, нищеты и болезней.
– Я всем расскажу! – визжала она. – Всей родне! Тетке в Воронеже! Вы у меня станете изгоями! Вы еще приползете ко мне, когда я поднимусь!
Вадим стоял в коридоре, скрестив руки на груди. Он следил, чтобы она не прихватила ничего лишнего.
Толик, пыхтя, тащил сумки к лифту.
Напоследок Лара схватила со столика в прихожей ту самую вазочку с ключами и с силой швырнула ее об пол.
Стекло брызнуло во все стороны.
– На счастье! – истерично хохотнула она и хлопнула дверью так, что с потолка посыпалась побелка.
Наступила тишина.
Звенящая. Пустая.
Вадим стоял и слушал, как гудит в ушах кровь.
Он прошел на кухню.
Лена сидела там же, замерев, обхватив себя руками.
– Вадик... – прошептала она. – Она теперь правда всем расскажет. Нас возненавидят.
– Пусть, – сказал он, опускаясь на стул рядом с ней. – Пусть ненавидят. Зато мы будем жить в своем доме. Сами.
Он взял ее руку. Ладонь была ледяной.
– Все закончилось, Лен. Мы справились.
– Она не простит, – покачала головой жена.
– И слава богу. Значит, не вернется.
Вадим встал. Действовать нужно было сейчас, чтобы не дать отчаянию захватить пространство.
Он пошел в ванную.
Сгреб с полки все, что оставила Лара – забытые спонжи, какой-то тюбик, обмылок, пахнущий приторной розой. С брезгливостью, двумя пальцами, бросил все это в мусорное ведро.
Потом взял тряпку и ведро с водой.
Он вернулся в прихожую, где валялись осколки вазы.
Молча, методично начал собирать стекло.
Лена смотрела на него минуту, потом встала, взяла веник и совок.
Они убирали молча.
Смывали следы грязных ботинок Толика с ковра.
Протирали пыль там, где стояли сумки.
Вадим открыл все окна в квартире. Настежь.
Холодный, свежий апрельский воздух ворвался в комнаты, выдувая тяжелый дух дешевых духов, перегара и злобы.
Ветер раздувал шторы, гулял по коридорам, очищая пространство.
Когда они закончили, на кухне снова стало чисто.
Вадим сварил свежий кофе. Настоящий, крепкий, с кардамоном – как они любили.
Они сели за стол.
Впервые за три месяца тишина не давила на уши, а мягко укутывала плечи, как теплый плед.
– Знаешь, – сказала Лена, глядя в окно, где набухали почки на старом тополе. – А ведь она никогда меня не любила. Я только сейчас это поняла. Она просто меня использовала. Всегда.
– Лучше поздно, чем никогда, – ответил Вадим. – Главное, что теперь ты свободна от этого долга. Ты расплатилась сполна. Этой квартирой, этими нервами, этим супом.
Он улыбнулся, и Лена слабо улыбнулась в ответ.
– Вадик, – сказала она вдруг. – А давай уедем на выходные? Прямо сейчас. В какой-нибудь пансионат, в Подмосковье. Просто гулять, спать и дышать лесом. Я не могу пока здесь находиться. Мне нужно... переключиться.
– Отличная идея, – кивнул он. – Я знаю одно место на Истре. Там деревянные домики и никого вокруг. Только сосны.
– Только мы вдвоем, – эхом отозвалась Лена.
– Только мы вдвоем.
Вадим достал телефон, чтобы забронировать домик.
Он чувствовал, как отступает напряжение в плечах, как разжимается пружина внутри, которая была скручена все эти месяцы.
Их маленькая крепость выстояла.
Потрепанная, с разбитой вазой и исцарапанным полом, но их.
Лена сделала глоток кофе и закрыла глаза.
Она дышала ровно и глубоко.
Квартира медленно, по крупицам, возвращала себе душу, исцеляясь от вторжения.
И в этом простом сидении рядом, в запахе кофе и весеннего ветра, было больше настоящей жизни, чем во всех громких словах о родственной крови, которыми так умело прикрываются те, кто хочет сожрать тебя заживо.
Они сидели и смотрели, как солнечный луч ползет по чистому столу, и знали: завтра будет новый день. И в этом дне уже не будет места ни Ларе, ни Толику, ни чувству вины.
Будет только их жизнь.
И этого было более чем достаточно.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, самое сложное в отношениях с родней – это вовремя понять, где заканчивается помощь и начинается откровенное использование. Мы часто терпим хамство годами, боясь показаться плохими, но иногда нужно просто найти в себе силы и указать на дверь, чтобы сохранить собственную семью и душевный покой.
Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы не пропустить новые жизненные рассказы и всегда оставаться на связи, обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать.
Тема родственных границ – одна из самых болезненных и острых. Если этот рассказ задел вас за живое, приглашаю прочитать другие истории из рубрики "Трудные родственники".