Не знаю точно, в какой момент я поняла, что стала жить как будто не в собственном теле. Сначала это казалось временным. «Мы просто переезжаем, адаптируемся, всё наладится». Иногда уверенность похожа на запах — вначале лёгкий, потом резкий, а потом ты привыкаешь и забываешь, что в комнате на самом деле пахнет чужим.
Меня зовут Лена. Я врач. Не такой, который ездит на конференции в Италию и пишет статьи, — обычный. Человеческий терапевт, невролог. Жила в городе, где все друг друга знают, и хоть иногда это казалось удушливым, в этом было что-то правильное: люди не делают вид, что не замечают тебя, если ты плачешь на остановке.
Илью я любила когда-то. Наверное. Любовь — штука странная: поначалу она похожа на уверенность, потом на привычку, а в конце — на вопрос, который так и не получил ответа.
Когда он сказал: «Нам предложили Питер», я не сразу приняла всерьёз.
— У нас жизнь здесь, — я потрогала пальцем шрам на столе, где отец однажды обжёгся о сковороду. Казалось, даже вещи не всё так легко отпустить.
— Жизнь? — он усмехнулся. — Ты лечишь кашель у бабушек. Я развиваюсь. Лена… ну, пора взрослеть.
Я тогда молчала. Странно, но в тот момент я стыдилась того, что хочу остаться. Словно желание принадлежать своим чувствам — это слабость.
— Поедем. Попробуем, — сказала я. И почувствовала, как что-то внутри чуть-чуть сжимается.
Переезд похож на пустоту. Ты как будто вытаскиваешь себя из старых рамок, но не знаешь, подходишь ли к новым. В поезде всю дорогу думала о родителях. Папа после операции стал тише. Мама — сильнее, но по-своему уставшая.
— Возвращайся, если станет очень тоскливо и больно, — сказала она, обнимая меня. — Не для них живёшь. Для себя.
Слова запали под кожу. Тогда я ещё не понимала, насколько буквально это было.
Питер встретил меня как суровый старший брат — вроде бы с тобой, но чужой. Я привыкала говорить «извините» чаще обычного. Особенно в метро. Тут будто есть свои правила: не смотреть в глаза, двигаться ровно, не тормозить. Упала сумка — никто не поможет.
Однажды в толпе, у входа в аптеку, меня толкнули. Вернулась домой — кошелёк исчез. Там было не так много — пара тысяч, и старая карта, на которую приходила зарплата, нажитая стажировка, кусочек свободы. Но Илья не замечал этих ситуаций и моих слов.
— Тебе нельзя доверять такие вещи, — сказал он спокойно, но с такой усталостью, будто я подвела его карьеру. — Деньги — под моим контролем. Знаешь, так даже проще.
Я ничего не ответила. Потому что в ту секунду поняла, что спорить — значит оправдываться.
Работу искать он мне не дал. «Рано, Лен. Ты просто не знаешь, как тут всё устроено. Полежи. Почитай. Отдыхай». Для меня отдых — это предательство самой себя. Я пыталась объяснить, что мне важно не только быть, но и делать. Но он слышал это как каприз.
— Зачем скакать? У нас хорошая квартира. Я зарабатываю прилично. Ты меня поддерживай. Этого достаточно.
Я долго верила, что это просто временно. Утешала себя тем, что хоть в чём-то я полезна — дома, с ним. Ведомая мыслью, что это просто новый этап, после которого он снова увидит во мне живого, а не комнатного человека.
Я читала лекции по ночам. Слушала истории врачей, которые не боялись пробовать. Видела себя среди них — но это были чужие кадры. Я существовала параллельно, тихо. Даже книги стеснялась оставить на видном месте, чтобы не слышать: «Про диагностику? Зачем?»
Родителей я навещала раз в три месяца. Это были дни — с чувством возвращения домой. Я обнимала маму, гладила отца по плечу. Варила суп на старой плите, которая гудела, как троллейбус. Каждое утро делала уколы. И каждый вечер — думала, что они — всё, что у меня было настоящего.
Однажды сказала Илье:
— Давай перевезём их сюда. Я смогу ухаживать. У нас места достаточно.
— Места? Это ты называешь местом? У нас столько квадратов под комфорт. А ты хочешь притащить сюда чужую болезнь. Я не согласен.
Я не выдержала:
— Это мои родители.
— Лена, — он посмотрел на меня — устало, как будто объясняет ребёнку, — твои проблемы не должны ломать мою жизнь.
И тут я впервые всерьёз испугалась будущего.
— Тогда я хочу быть рядом с ними, — сказала я однажды. — Я уеду. На время.
— Вернёшься — поговорим, — ответил он. — Но я не буду жить в одиночестве. Учти.
Он сказал это не угрожающе — как долгосрочный план. Будто знал, что я вернусь не та.
Я не брала многого: ноутбук, аптечку, пару свитеров. И однажды утром уехала.
Дома я ожила. Это было не счастье — тихое облегчение. Когда чувствуешь, что можно снова быть — не соответствовать, не подстраиваться. Мама делала чай. Отец сказал: «Ты ожила». Я улыбнулась.
Через две недели Илья не писал. Через месяц — подал на развод. Формальность. Я не сопротивлялась. Мама спросила однажды:
— Ты его любила?
— Да. Но не так, как думала. Я любила образ. А человек ушёл раньше, чем я заметила.
Потом были годы — вязкие и честные.
Сначала — тяжёлое дежурство в местной поликлинике. Потом — конкурс на диагноста.
Я надевала халат, будто второй позвоночник. Пациенты говорили: «Вы как будто нас слышите». Это было правдой. Я слышала. Не только слова — паузу между ними.
Отец умер спокойно. Мама плакала тихо. Я пыталась жить не только заботой — и в какой-то момент получилось.
Потом Илья вернулся. С дверного порога. С хрустящими анализами в руках.
— Я.… больной, — сказал он. — У меня диабет.
— Присаживайся, — ответила я. — Расскажи о показателях.
Он говорил долго. Старался быть лёгким — но в глазах мне показался тот мальчик, который думал, что мир — продолжение его уверенного шага.
— Вот такая ирония, — попытался улыбнуться. — Жена ушла. Сказала, не хочет жить с «инвалидом». А я.… просто потерял контроль. Над телом.
— Мы все теряем контроль, — сказала я. — Иногда — к лучшему.
Он замолчал.
— Лена. Прости меня. Человечески. Я был… не тем.
— Это не важно теперь. У тебя жизнь продолжается дальше. Позаботься о себе хотя бы сейчас.
Я не добавляла горьких слов. Не нужно было. Важно было отпустить.
Он поблагодарил, вышел. Больше я его не видела. И не ждала.
Жизнь после — как вода после отлива. Следы остаются — тонкие, но настоящие.
Иногда я думаю, что люди не предают — они просто живут дальше, как умеют. И больно бывает лишь тогда, когда мы цепляемся за то, что могли нести только вместе.
У меня своё «дальше»: мама, лекции, пациенты, прогулки по набережной. Иногда чай с лимоном вечером. Женщина в зеркале смотрит открыто — теперь она не клянчит доверие, а просто живёт.
Недавно соседский мальчик, лет десяти, спросил:
— А у вас работа не тяжёлая?
— Тяжёлая. Но нужная, она даёт мне силы.
— Что?
— Ничего. Ты ещё поймёшь.
Он улыбнулся. И мне стало хорошо.
Я не стала непобедимой. Не стала «богиней новой судьбы». Просто вернулась в своё тело. И научилась в нём жить и получать удовольствие от всего, что меня окружает.
А это — уже неплохо.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!