Я просыпаюсь рано — так меня приучила работа и кот Вальтер, которому в семь утра подавай завтрак и чтобы миска звенела, как колокольчик. Вальтер важный, полосатый, с белым «жилетом», ходит по квартире как ревизор и проверяет, не стоят ли где-то цветы без поддона, не оставлен ли хлеб на столе. Я ругаю его вполголоса, но всё равно улыбаюсь: кто-то же должен в этом доме держать порядок.
В то утро я поставила кофе, открыла форточку — на улице пахло мокрой землей и мокрым железом, дворник Василий скреб по асфальту тяжелой лопатой. Вальтер уселся на подоконник, прижал хвост к лапам и стал смотреть вниз. Я кивнула ему — мол, наблюдай, ты у меня тут главный. Собиралась на работу, уже потянулась за сумкой в прихожей, как в дверь позвонили. Звонок был нервный, два коротких удара и длинный.
Я открыла и увидела на пороге нашу соседку с шестого этажа, Аллу Сергеевну. Она стояла в пуховом платке и кепке поверх, странное сочетание, но ей всегда так комфортно. Держала в руках переноску с прозрачной крышкой, внутри металась бело-серая кошка с голубыми глазами. Котёнок, подумала я сначала, а потом увидела, как у неё трясутся усы и как дергается живот: дыхание частое. Меня качнуло.
— Тамара, — Алла Сергеевна вечно забывает, как меня зовут, — срочно, ты опять разложила свою химию, вот, эта пакость, кот Люся надышалась, её рвет, она не ходит, она умира… — она запнулась, переводя дух, — плохо ей! Я знаю, что это ты! Я пойду в суд!
— Какую химию? — я растерялась. — У меня нет никакой химии. Покажите, что с кошкой.
— Смотреть я тебе не дам! — отдернула переноску. — Ты и так её довела! Я в лифте видела, как запах — вот этот, острый! И на лестнице порошок, белый!
Я сунула ноги в ботинки, накинула куртку на халат. Схватила ключи и вышла в подъезд.
— Пойдёмте, покажете, где порошок.
Мы поднялись на пролёт. На ступенях действительно были белые крошки, как сахар. Но я знала этот вид и запах: дворник новомодный противогололёдный реагент разбрасывает, мелкий гранулят, который не оставляет пятен. Василий сам мне вчера жаловался, что другой не привезли. Я наклонилась, понюхала: пахло мокрой солью, а не «химией».
— Это против гололёда, — сказала я. — Василий посыпал, чтобы никто не упал.
— Конечно, — скривилась Алла Сергеевна. — Вы все за Василия горой, только не признаться. Куда мне с кошкой? Ветклиника закрыта ещё, время посмотри. Это ты во всём виновата, ты своими тряпками моющими воняешь.
— У меня дома, — я попыталась говорить мягче, — обычное средство для пола. В подъезде я ничего не мою. Если хотите, я схожу с вами в клинику. Мне важно, чтобы кошке помогли.
— Ты пойдешь со мной только затем, чтобы признаться, — отрезала она. — Я тебя, между прочим, предупреждала, что кот гуляет по подъезду. Он не чужой, он домашний, но любит свободу, ему нельзя это всё нюхать.
Я вздохнула, потому что спорить о «свободе» кота в подъезде — занятие пустое. Я не люблю, когда чужие животные роются у моей двери и пугают Вальтера, но бегать за каждым владельцем и читать нотации я не умею. В тот момент я просто собралась и сказала:
— Давайте я вызову машину и поедем в клинику. А потом разберёмся. Не надо на меня кричать.
Приехало такси, мы втроём — я, Алла Сергеевна и переноска с дышащей часто Люсей — поехали в ближайшую ветеринарку. Там пахло йодом, мокрой шерстью и чем-то успокаивающим, вроде валерианы. На ресепшене девушка записала нашу фамилию, мы сели на скамейку. Люся жалобно мяукнула. Я протянула палец к краю переноски, она лизнула, и это был такой человеческий жест, что у меня защипало в глазах. Алла Сергеевна бросила на меня взгляд — злой, как кипяток, — и отвела глаза.
Врач нас принял быстро, он был худощавый, с аккуратной бородкой, говорил спокойным голосом. Осмотрел кошку, спросил:
— Что случилось? Когда началось? Что могло попасть в рот?
— Она надышалась химией, — отчеканила Алла Сергеевна. — Эта из третьей квартиры моет полы ядом, и всё воняет, а у нас кот гуляет по лестнице, носиком нюхает, вот и… — голос сорвался. — Сделайте что-нибудь.
Врач кивнул и повернулся ко мне:
— Вы вместе живёте в одном подъезде?
— Да, — сказала я. — Я химией в подъезде не пользуюсь. У нас на ступеньках рассыпан противогололёдный реагент, но он для животных не опаснее соли, если не съесть горстями. Запах у меня дома — обычного средства для полов, но я его не расплескиваю наружу. Кошка гуляет без переноски и без присмотра.
— Понятно, — он снова кивнул. — Давайте мы сделаем анализы, капельницу, снимем интоксикацию, если она есть. А потом будем смотреть. Я вынужден предупредить: чтобы утверждать про отравление, надо иметь заключение лаборатории, что вещество такое-то, и что оно связано с конкретным случаем. Мы сейчас спасаем кошку. Остальное — потом.
Алла Сергеевна сжала угол платка так, что он смялся комком.
— Делайте, — сказала она тихо. — Только спасите.
Мы прождали в коридоре почти час. Я позвонила на работу, сказала, что задержусь, начальница вздохнула: «Опять у вас кошки». Уж так у нас принято, что чужие звери — тоже почти родные. Я принесла из автомата теплый чай в бумажных стаканчиках, один протянула Алле Сергеевне. Она замялась, взяла, поблагодарила без взгляда. Мы молчали.
Врач вернулся и сказал, что состояние стабилизировали: не критично, но нужна диета, наблюдение. Точного вещества, которое могло спровоцировать реакцию, он не назвал: «пахучий реагент» он исключил, химожоги на слизистой не обнаружены, есть гастрит и раздражение желудка. Я слушала, а Алла Сергеевна вдруг вспыхнула:
— Это всё слова. Она вчера бегала — как молодая девочка. Сегодня пошла в подъезд — и вот! Тамара, или как тебя… Я говорю: ты виновата! Я напишу на тебя заявление, а если не примут — пойду в суд. И пусть там разбираются.
— Пишите, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но вам нужно будет доказать причинно-следственную связь. Я не раскладывала в подъезде ничего. А от запаха моющего средства отравления не бывает.
— У нас всё бывает, — отрезала она. — Буду собирать свидетелей.
Я оплатила из своего кошелька часть процедур — не ради благодарности, а чтобы врач быстрее все сделал, потому что касса у них всегда глючит. Алла Сергеевна коротко кивнула, но я видела, что она приняла это как должное. Мы вернулись домой. Я поднялась к себе, Вальтер встретил обиженным «мрр», ткнулся носом в мою ладонь, у меня внутри отпустило. Я сварила гречку, наложила себе и ему по чуть-чуть, поставила чайник. Мне нужно было подумать.
Меня не столько злила угроза суда, сколько сам тон — как будто в меня кинули грязью. Я впервые за долгое время ощутила уязвимость — не физическую, а такую, как если бы в твою квартиру без спроса заглянули чужие глаза. Я позвонила участковому, Сергею Николаевичу. Мы раньше сталкивались: он приходил, когда у нас лампочки у входа били мальчишки, и как-то так всё решил, что те мальчишки потом здороваться стали.
— Слушаю, — сказал он, как всегда бодро. — Что у вас?
— Меня соседка обвиняет, что я отравила её кота, — я произнесла это вслух и почувствовала, как нелепо звучит. — Говорит, пойдёт в суд. Я не хочу скандалов, но и молча терпеть — не моё. Я ничего не раскладывала. В подъезде реагент посыпан. Кошка гуляет без присмотра.
— Давайте так, — сказал он. — Пишите мне короткое объяснение — кто, когда, что сказал и чем вы можете подтвердить. В случае, если соседка подаст заявление, я буду знать вашу позицию. По поводу «суда»: суд — нормальный инструмент, но без доказательств и экспертизы там нечего делать. И ещё: если она начнёт распространять про вас сведения среди соседей — что вы «отравительница», — вы имеете право защитить честь и достоинство. У нас это регулируется гражданским законодательством. Я не юрист, но общий порядок знаю: нужно будет либо опровержение, либо компенсация морального вреда. Но будем надеяться, до этого не дойдёт.
— Спасибо, — сказала я. — Я напишу.
Я села за стол, вытащила из ящика аккуратную тетрадку с котиками на обложке — ирония судьбы — и записала: дата, время, слова, которые я запомнила, что видела на лестнице, что сказал врач. Мне стало легче: бумага собирает мысли в кучку. Потом я позвонила председателю нашего совета дома, Ольге Петровне. Она женщина строгая, но справедливая, всегда с папкой и блокнотом.
— Здравствуйте, — сказала я. — Скажите, у нас есть где-то закреплённое, что нельзя оставлять животных без присмотра в подъезде?
— Конечно, — звякнули в трубке её серьги. — В правилах содержания животных нашего округа и в правилах пользования жилыми помещениями. Кошек, правда, обычно никто не выгуливает, но оставлять дверь подъезда открытой и выпускать — нельзя. А что у вас?
— Соседка обвиняет меня в «отравлении». Я ничего не раскладывала. В подъезде реагент, посыпали ступени.
— Василий посыпал, у нас акт есть, — сразу сказала она. — Я могу вам дать копию. И вообще, давайте я поговорю с Аллой Сергеевной. Она эмоциональная, но разумная в глубине души.
— Если не сложно, — облегчённо ответила я.
Во дворе вечером я встретила Василия. Он курил у мусорных баков, под ногами у него шуршала бумага.
— Василий, — я подошла. — Вы посыпали сегодня и вчера ступени реагентом?
— А как же, — он показал на мешки. — Видишь, что творится, скользко. Этот реагент по нормам разрешён. И кошкам он не яд. Я сам в интернете из любопытства смотрел. Если в глаза попадёт — неприятно, но не смертельно. Я в подъезде не бываю без ведома — всё через председателя.
— Спасибо, — сказала я. — Может, если что, подтвердите.
— Подтвержу, — махнул он. — Только вы там поосторожней, с соседками шутки плохи.
Я рассмеялась невесело. С соседками шутки действительно плохи, особенно когда дело касается их любимцев. Я вернулась домой, поставила стираться полотенца — у меня такое правило: когда нервничаю, стираю, складываю, раскладываю по полкам, пока в голове не образуется порядок.
Утром, едва я вышла к почтовым ящикам, навстречу мне вышла Алла Сергеевна. В руках у неё была папка, и я поняла, что она настроена серьезно.
— Я была у юриста, — сказала она, гордо приподняв подбородок. — И мне сказали: если кошка пострадала — у меня есть право требовать компенсацию. Я приду завтра в управляющую компанию, напишу заявление на тебя. И в суд пойду. Ты — отравительница.
— Алла Сергеевна, — я почувствовала, как в висках кольнуло, но голос держала. — По поводу слов «отравительница» — прошу вас их не распространять. Это касается моей репутации. Чем докажете? У вас есть заключение, что был яд? Его происхождение? Свидетели?
— Я — свидетель, — взвилась она. — Я чувствовала запах!
— Запах — не доказательство, — спокойно ответила я. — Давайте решать без взаимных обвинений. Врач сказал — гастрит и раздражение. Вы будете наблюдать кошку. Если выяснится, что что-то было из вне — обсудим. Но в подъезде у нас только реагент, который был согласован, и это легко подтвердить.
Она фыркнула, но глаза у неё бегали. Я понимала: она напугана. Когда животному плохо, хозяину кажется, что весь мир виноват. Я это знаю по себе: стоит Вальтеру чихнуть — я сразу ищу сквозняк, виноватых и виноватые занавески.
В тот же день Ольга Петровна позвала нас на короткую встречу в маленькой комнате у консьержки. За столом сидели мы с Аллой Сергеевной, Ольга Петровна, участковый Сергей Николаевич и дворник Василий. На столе дымился чай в крупной чашке, пахло яблоками — консьержка резала в тарелку антоновку.
— Давайте спокойно, — начала Ольга Петровна. — Вопрос эмоциональный, но решаемый. Алла Сергеевна, у вас по кошке — что говорит врач?
— Сказал, что не критично, — Алла Сергеевна бросила в меня взгляд «видишь?». — Но плохо было. А откуда плохо — он не сказал.
— Хорошо, — кивнула Ольга Петровна. — Василий, реагент разрешённый?
— Разрешённый, — коротко ответил он. — Мешок и накладная у меня, могу показать.
— Пожалуйста, копию мне, — сказала она. — Теперь, по сути. Тамара заявляет, что ничего не раскладывала. Я ей верю, но верить — мало. Если пойдёт речь о суде, потребуются факты. Сергей Николаевич, что скажете?
— Скажу простые вещи, — участковый сложил руки на столе. — Если кто-то считает, что животному причинён вред, он обращается в ветклинику, фиксирует травмы, берёт заключение. Если считает, что это умышленное действие — обращается ко мне с заявлением. Если просто распространяются сведения, порочащие честь другого лица, без доказательств, — это гражданско-правовой спор. Суд, опровержение, компенсация морального вреда. Но прежде чем куда-то бежать, всегда можно поговорить. У нас ведь не война.
Я смотрела на Аллу Сергеевну. Она крутила в руках платок, потом бухнула его на стол.
— Да не хочу я судов, — выдохнула. — Я испугалась, понимаете? Она у меня единственная радость. Я выхожу — она за мной хвостиком, я иду за хлебом — она со мной до двери, сидит, ждёт. Я увидела этот белый порошок, этот запах… И меня переклинило. Простите меня, Тамара, за «отравительницу». Нехорошо сказала. Я, может, слишком громкая. Но вы тоже поймите: если у меня дома плохо — мне кажется, весь мир должен быть виноват.
— Понимаю, — сказала я. — Давайте договоримся: вы кошку одну в подъезд не выпускаете. А я, если буду мыть пол — а я мою дома тряпкой обычной — буду держать форточку закрытой, чтобы запах на лестницу не шёл. И если что-то в подъезде рассыпано — мы не сочиняем, а идём к Ольге Петровне. И к Василию.
Василий кивнул, постучал пальцем по столу: мол, так и делать. Ольга Петровна записала что-то в блокнот, поджала губы: «Улажено». Участковый поднялся:
— Я рад, что без заявлений, — сказал он. — Но, Алла Сергеевна, слова — это тоже ответственность. Давайте друг друга беречь. Мир тесный, подъезд ещё теснее.
Мы разошлись мирно. Я шла по коридору и чувствовала облегчение — не как после победы, а как когда застегнулась тугая пуговица на пальто и наконец-то ничто не давит. Вечером я пропылесосила ковёр, Вальтер надувался от шума и прятался под диван, потом вылез, как будто ничего не было, и потёрся о мою ногу. Я сделала себе крепкий чай, положила ломтик лимона, села на табуретку у окна. Было тихо, только тёплый воздух из батареи, слабый скрип деревянных рам.
Через пару дней звонила Алла Сергеевна. Голос у неё был другой — теплый, как одеяло.
— Тамара, — сказала она, — я хотела сказать спасибо. Люсе лучше. Она ест. И я больше её одну не отпускаю. Я даже шлейку купила — только тихо, никому не говорите, мне самой смешно. А за слова… простите. Я не буду больше так.
— Хорошо, — сказала я. — Я рада, что Люсе лучше. Если хотите, у меня осталась пачка кормовой пробиотической смеси, врач Вальтеру как-то назначал. Могу отдать.
— Ой, спасибочки, — она рассмеялась. — Я забегу.
Она забежала — в платке и в этой нелепой кепке. Принесла взамен баночку варенья из черноплодки, сказала: «Сама варила». Мы постояли на пороге, как школьницы, переминаясь с ноги на ногу, и я вдруг поняла, что у меня отлегло окончательно. Можно жить рядом и не враждовать, если вопросы решать словами, а не криком.
Позже Ольга Петровна повесила на объявление у лифта листочек: «Просьба не выпускать животных в подъезд без присмотра. В подъезде используются только согласованные реагенты. По вопросам — к председателю». Сообщение висело, слегка покосившись, скотч держал его упорно. Я каждый раз смотрела на него и думала, как это просто иногда — сделать лишний шаг в сторону спокойствия. Не искать виноватых, а поставить лишнюю подпись, позвонить лишний звонок, сказать фразу «простите» и «спасибо».
Вальтер теперь не рычит в сторону двери, когда в подъезде кто-то шуршит. Люся иногда мяукает на лестнице — я узнаю этот голос — но теперь он звук «на поводке», короткий, уверенный; через минуту хлопает дверь, и всё стихает. Мы с Аллой Сергеевной здороваемся, она улыбается смущённо, я улыбаюсь в ответ. Никаких «отравительниц», никаких угроз «пойду в суд». А если вдруг когда-нибудь кому-то опять придёт в голову бросаться словами, я знаю, как действовать: записать, спросить, подтвердить, дать людям возможность остыть. И, если не получается — идти дальше, как положено, без крика, но с уважением к себе.
Иногда вечером, когда я застилаю постель, слышу, как на кухне Вальтер роется в пакете, иду его ругать, а потом не ругаю — сам вид его «виноватых ушей» смешной, и я просто ставлю пакет в шкаф. На подоконнике у нас теперь стоит горшок с мятой, пахнет сладко, Вальтер периодически норовит откусить листик, но я аккуратно отодвигаю. Жизнь потихоньку укладывается по полочкам. Я наливаю себе чай и думаю про наш дом: в нём много голосов, много характеров, много кошек и людей. И если каждый оставит себе право на спокойный разговор вместо громкого обвинения, в подъезде будет пахнуть не страхом, а мокрой землёй и свежезаваренным чёрным, как в то утро, когда всё началось и — к счастью — закончилось правильно.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Мои Дорогие подписчики, рекомендую к прочтению мои другие рассказы:
Он сказал, что я стала скучной. Я просто перестала смеяться над его глупыми шутками
Соседская девочка рассказала, что мой муж приходит к их маме
Он всегда говорил, что я умная. Но я начала сомневаться в себе. И не знала, что делать с этим
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~