Последний аккорд спектакля отзвучал, но тишины в сельском клубе не наступило. Её глотали. Глотали вместе с пылью, летящей от разгорячённых тел, вместе с запахом махорки и прелых яблок. И в этой оглушительной тишине Лиза стояла на краю самодельной сцены и понимала: вот он, тот самый миг, когда жизнь раскололась на «до» и «после». А виной всему — один-единственный взгляд из зала, холодный и чужой, который вмиг сжёг дотла всё её прежнее, деревенское бытие.
Последний акт школьного спектакля «Синие горы на том берегу» выдался на редкость душным. От натужно гудящей печки-буржуйки, стоящей в углу сельского клуба, воздух стал густым, тягучим, пахшим махоркой, дешевым одеколоном и прелыми яблоками, что хранились в подвале соседней конторы. Но Лиза не чувствовала ни жары, ни спертого дыхания толпы, втиснутой в помещение, как селедка в бочку. Она была не Лизой, дочерью Ольги и Игоря, не примерной отличницей и не потенциальной невестой для соседского Вити. Она была Надей, молодой учительницей, что стояла на краю обрыва над бурной рекой и прощалась с любимым, уезжавшим на строительство той самой ГЭС, что должна была затопить их тихую долину.
— Уезжай, — говорила она, и голос ее, низкий, зрелый, не по годам, дрожал не от заученной трели, а от подлинной, выстраданной боли. Она не играла страдание, она его проживала, вынимая из потаенных уголков души все свои семнадцатилетние тревоги и страхи, облачая их в слова чужой пьесы. — Уезжай, потому что если ты останешься, мы оба предадим свою мечту. А без мечты мы станем двумя пустыми скорлупками. И зачем такая жизнь?
Она смотрела в зал, но не видела привычных лиц — председателя колхоза с увесистой медалью на лацкане пиджака, доярок в нарядных платках, парней из МТС. Она видела бурлящую воду внизу и упрямый, любимый профиль Сергея, которого играл нескладный десятиклассник Коля. В ее взгляде была такая вселенская тоска и такая непоколебимая решимость, что в зрительном зале на минуту воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в той самой буржуйке.
А потом грянули аплодисменты. Непривычно громкие, искренние, не только «для галочки». Лиза, все еще находясь в образе, сделала поклон, и только тогда позволила себе вынырнуть из Нади. Перед глазами поплыли круги, она почувствовала, как подкашиваются ноги, но удержалась. Улыбнулась. И в этот момент ее взгляд, пронзивший толпу, наткнулся на два знакомых, но абсолютно бесстрастных лица.
Родители.
Ольга сидела, прямая как палочка, в своем лучшем крепдешиновом платье, сшитом еще к свадьбе племянницы. Ее руки в коричневых перчатках были сложены на коленях, и ни один мускул не дрогнул на ее лице. Казалось, она только что наблюдала не за триумфом дочери, а за забоем скотины — процессом необходимым, но малоприятным.
Игорь, ее отец, отводил глаза. Он смотрел куда-то в сторону сцены, на крашеную клеенку, изображавшую горы, и нервно теребил в кармане портсигар. Лиза знала этот жест. Он означал: «Все это несерьезно. Пора бы и честь знать».
Ком в горле встал колом, горький и неожиданный. Она ждала их похвалы. Ждала, что мать хотя бы улыбнется, а отец скажет свое коронное: «Молодца, Лизок, всех переиграла». Но вместо этого — ледяная стена. Стена, которую она безуспешно пыталась пробить все свои семнадцать лет.
— Лиза! Лизка! — К ней, размахивая огромным букетом из простых полевых цветов, пробивался Витя, соседский парень, тот самый «надежный». Его широкое, доброе лицо сияло от восторга. — Ты была… ну просто в кино! Прямо как Любовь Орлова!
Она автоматически взяла цветы, улыбнулась ему сквозь подступающие слезы. «Как Любовь Орлова». Высшая похвала от Вити. Но ей-то хотелось услышать не это. Ей хотелось, чтобы мать сказала: «Ты была собой. Самой настоящей».
За кулисами, если эти занавески из старой мешковины можно было так назвать, царило столпотворение. Учительница литературы, Анна Марковна, вся сияя, хватала актеров в охапку и расцеловывала. Но ее взгляд выхватил Лизу, и она, отстранив Колю, ринулась к ней.
— Детка моя! Родная! — Анна Марковна прижала ее к своей кофте, пахнущей мелом и духами «Красная Москва». — Ты видела ее? Видела?
— Кого? — прошептала Лиза, с трудом выныривая из объятий.
— Ее! Светлану Петровну! Из городского театра! Она здесь! Приехала к родственникам, а те ее и притащили на наш спектакль! Говорит, такого дарования в глубинке не видела никогда! Никогда!
Сердце Лизы заколотилось с новой силой, уже не от боли, а от предвкушения. Городской театр! Настоящий, каменный, с бархатными креслами и огромной люстрой! Она видела его только на фотографиях в журнале «Огонек».
И тут же, как по волшебству, из толпы учителей и родителей возникла Она. Высокая, статная женщина в элегантном сером костюме и с седыми, уложенными в строгую прическу волосами. Ее глаза, светло-серые, пронзительные, изучали Лизу с ног до головы, но не осуждающе, как у матери, а с профессиональным, цепким интересом.
— Лизавета? — голос у Светланы Петровны был низким, бархатным, и каждое слово звучало как отдельная роль. — Поздравляю. У вас несомненный дар. Вы не играли, вы жили на сцене. Это редкое качество.
Лиза могла только кивать, чувствуя себя полной дурой.
— У нас в городе, — продолжала Светлана Петровна, — есть интернат для одаренных детей. При театральном училище. Места, конечно, на вес золота, но для такого таланта… я готова поручиться. Поговорите с родителями. Если они согласны, на следующей неделе я могу забрать вас с собой. Подумайте.
Она протянула Лизе свою визитную карточку — тонкий, пахнущий типографской краской прямоугольник. Для Лизы он был пропуском в другую жизнь.
Весь этот вечер, пока они шли по темной, непролазной грязи деревенской улицы к своему дому, Лиза сжимала в кармане пальто эту карточку, словно талисман. Она репетировала речь. Она подбирала слова. Она будет умолять, доказывать, ручаться, что станет лучшей ученицей. Она…
Дверь дома захлопнулась, отсекая внешний мир с его аплодисментами и обещаниями. Пахло щами, пирогами и уютом, который вдруг стал казаться Лизе удушающим.
— Ну, наигралась? — раздался спокойный, ровный голос Ольги. Она уже сняла парадное платье и была в своем привычном ситцевом халате. — Иди, ужинать разогрею. Завтра с Витей в кино сходите, он уже билеты достал.
— Мама… Папа… — начала Лиза, запинаясь. Она вынула из кармана смятую визитку и положила ее на краешек кухонного стола, застеленного клеенкой с выцветшим узором. — Ко мне… подходила после спектакля… женщина из театра.
Ольга, не глядя, взяла карточку, посмотрела на нее, как на нечто неприличное, и протянула Игорю.
— Предлагает… место в интернате. В городе. При театральном училище. Говорит, у меня талант.
В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем ходиков с кукушкой на стене.
Игорь, не читая, медленно, с особым смыслом, разорвал визитку пополам, а потом еще и еще раз, пока от нее не осталась маленькая кучка бумажных обрезков.
— Никаких театральных училищ, — сказал он тихо, но так, что по спине Лизы пробежали мурашки. — Ты наша дочь. Твое место здесь. Мы тебя растили, кормили, одевали. А ты… в актерки? Чтоб по чужим углам скитаться? Чтоб всякие проходимцы тебя… — он не договорил, с силой сжав кулаки.
— Но, папа! Это же моя мечта! — вырвалось у Лизы, и голос ее предательски задрожал. — Я же могу! Меня хвалят!
— Мечта? — в разговор вступила Ольга, поставив перед Лизой тарелку с щами. Ее лицо оставалось невозмутимым. — Мечта — это свое хозяйство. Свой дом. Надежный муж, который не будет по кабакам шляться, а будет тебя беречь. Дети. А это… — она махнула рукой в сторону двери, за которой остался клуб, — …это детская блажь. Побаловалась и хватит. Витя — парень хороший, работящий, квартиру ему родители уже выстроили. О чем еще мечтать?
Лиза смотрела на тарелку, где жирный кусок мяса плавал в остывающих щах. Этот мясной, сытный запах когда-то был для нее запахом дома, тепла, заботы. Сейчас он вызывал тошноту. Ее мечту, ее дар, ее будущее только что разорвали в клочья и бросили под стол, как мусор. А на их место предложили «надежного» Витю, квартиру и тарелку щей.
— Я не хочу за Витю, — прошептала она, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Я не хочу эту жизнь!
— Ты не знаешь, чего хочешь, — отрезала Ольга. — Мы старше, мы лучше знаем. Ешь. И чтобы завтра ни слова об этом театре. Решение окончательное.
Лиза подняла глаза на мать. Она видела не злость, а нечто худшее — абсолютную, непоколебимую уверенность в своей правоте. Стена была не просто прочной. Она была монолитной.
В тот вечер Лиза не ела. Она лежала в своей комнатке, отгороженной от большой комнаты шифоньером, и смотрела в заледеневшее окно, за которым темнело спящее село Соколино. Ее личная Синяя гора была здесь, в этом доме, и она была слишком высока, чтобы ее перейти.
Но где-то там, за этим окном, в городе, горел свет софитов. И этот свет, едва различимый, почти невидимый, вдруг показался ей гораздо более реальным, чем очертания родного дома.
Она сжала кулаки под одеялом. Просто так она не сдастся. Не может сдаться. Если лобовая атака не удалась, нужен обходной маневр. Нужна хитрость.
И план, отчаянный, рискованный, безумный, начал рождаться в ее голове, обрастая деталями. Она вспомнила про перспективу техникума в городе. Ветеринарный. Родители будут только «за» — профессия нужная, в сельском хозяйстве пригодится. А там… там видно будет.
Она перевернулась на другой бок, к стене, на которой висела вырезка из газеты — фото Любови Орловой в «Цирке». «Ради большой мечты, — прошептала она губами, — иногда приходится разбивать привычный, но тесный мирок».
Она еще не знала, как сильно ей придется разбить.
***
Ветеринарный техникум имени Кирова располагался на окраине города, в здании из потемневшего от времени кирпича, больше похожем на заброшенный завод, чем на храм науки. Лиза стояла у его ворот, сжимая в руке папку с документами, и чувствовала себя шпионкой, заброшенной на вражескую территорию.
Ее план был прост до гениальности и безумен до дрожи. Она приехала в город на три дня — официально, чтобы подать документы в техникум и узнать о условиях поступления. Родители проводили ее на автобус с напутствиями: «Учись, дочка, на ветеринара — это нужное дело», и с передачкой — пирожками с капустой и вареной курицей. В кармане у Лизы лежали все ее сбережения — сто двадцать семь рублей, скопленные за годы помощи на ферме и подаренные на дни рождения бабушкой.
Сердце колотилось где-то в горле, когда она переступала порог техникума. Запах — едкая смесь карболовой кислоты, лекарств и чего-то звериного — ударил в нос. По коридору прошел молодой человек в халате, неся на руках блеющую козу. Лиза сглотнула комок. «Ради мечты, — твердила она про себя, как мантру. — Все ради мечты».
Она отстояла очередь в приемную комиссию, взяла бланки заявления, внимательно все заполнила, кивая на пояснения секретаря. Та, пожилая женщина с усталыми глазами, похвалила ее: «Молодец, видно, что с землей дружишь. Специалисты нам нужны».
Выйдя из техникума, Лиза свернула за угол, нашла мусорный бак и, почти не глядя, выбросила туда папку с бланками. Руки дрожали. Актриса из нее была никудышная, когда дело касалось реальной лжи. Но деваться было некуда.
Следующей точкой на карте ее нового, тайного мира было театральное училище. Оно находилось в самом центре города, в старинном, светло-желтом здании с колоннами и лепниной. Воздух здесь пах иначе — пылью, старыми книгами и каким-то дорогим, неуловимым ароматом, который позже она узнает как запах грима и кулис.
Вестибюль был полон народу. Девушки с высоко забранными в пучки волосами, юноши в обтягивающих джинсах, разговаривавшие нараспев и жестикулирующие так, будто они и сейчас на сцене. Лиза в своем скромном ситцевом платье и полинявшей куртке чувствовала себя серой мышкой, забежавшей в райский сад к экзотическим птицам.
Ее направили в кабинет к заведующему отделением. Им оказался сухопарый мужчина лет пятидесяти с иссиня-черными, зализанными назад волосами и пронзительным взглядом. Валентин Сергеевич.
— Лизавета из Соколино? — переспросил он, просматривая ее заявление. — Светлана Петровна звонила, говорила о вас. Готовы пройти прослушивание? Сейчас как раз идёт.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Аудитория, куда ее привели, была огромной, с высоким потолком и настоящей, хоть и небольшой, сценой. На стульях в первом ряду сидели несколько человек — педагоги. Среди них Лиза сразу узнала Светлану Петровну, которая подала ей ободряющий знак глазами.
Волнение парализовало. Ноги стали ватными, в ушах зазвенело. Она вышла на середину сцены, под свет софитов, который оказался невероятно горячим и беспощадным.
— Читайте, — сказал Валентин Сергеевич без предисловий. — Что подготовили?
Она приготовила монолог Катерины из «Грозы». Тот самый, про птицу. Но когда она открыла рот, голоса не было. Только тихий, несчастный шепот.
— Громче, детка, — мягко сказала Светлана Петровна. — Нас здесь не съедят.
Лиза закрыла глаза на секунду. Она представила не сцену, а свой сельский клуб. Душный воздух, пахнущий махоркой и яблоками. Добрые, знакомые лица. И Витьку, который кричал «Браво!». Она сделала вдох, и…
«Отчего люди не летают так, как птицы?» — прозвучал ее голос, чистый, сильный, наполненный тоской, которую она сейчас чувствовала сама. Она не просто читала слова. Она проживала их. Ее Катерина была не историческим персонажем, а живой девушкой, заточенной в клетку предрассудков и жаждущей свободы. Ее крылья были подрезаны, но она все еще помнила, как это — парить.
Когда она закончила, в аудитории стояла тишина. Валентин Сергеевич внимательно на нее смотрел, его лицо ничего не выражало.
— Спасибо, — наконец сказал он. — Подождете результатов в коридоре.
Лиза вышла, шатаясь. Она была мокрой от пота и опустошенной, будто выжатой. Прошел час, может больше. Двери аудитории открылись, и вышел Валентин Сергеевич.
— Зачислены, — коротко бросил он. — На коммерческое отделение. Сто двадцать рублей в семестр. Принесете деньги до первого сентября — будете учиться. Нет — место займет следующий по списку.
Сто двадцать рублей. Почти все ее сбережения. За один семестр. Голова пошла кругом. Но она заставила себя кивнуть.
— Принесу.
Вечером того же дня она звонила родителям с городского таксофона, сжимая в потной руке трубку.
— Мама, все хорошо, — говорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Документы подала. Сказали, шансы хорошие. Завтра экскурсия по техникуму, послезавтра домой.
Голос Ольги в трубке был довольным. «Вот и умница. Знаю, что поступишь. Витя тут спрашивал, передает привет».
Лиза чувствовала себя последней дрянью. Эта ложь разъедала ее изнутри, как кислота. Но мысль о том, чтобы вернуться в Соколино и навсегда забыть о сцене, была еще страшнее.
Она нашла себе ночлег в дешевом общежитии для командировочных, в комнате на восемь человек. Лежа на жесткой койке, прислушиваясь к храпу и бормотанию соседок, она считала свои деньги. Сто двадцать — на учебу. Остается семь. На что-то нужно жить до сентября. Нужно искать работу.
На следующее утро, купив в киоске газету «Вечерний город», она обвела красным карандашом несколько объявлений. «Требуется уборщица в столовую». «Разнорабочий на склад». «Мойщица посуды».
Ее выбор пал на столовую №27, что была недалеко от училища. Управляющая, дородная женщина по имени Тамара Ивановна, окинула ее с ног до головы оценивающим взглядом.
— Сирота что ли?
— Нет, — честно ответила Лиза. — Учусь. Нужны деньги на жизнь.
— Работа тяжелая. С шести утра до двух. Моешь полы, кастрюли, помогаешь на кухне. Платка тридцать пять рублей в месяц. И кормим. Идешь?
Тридцать пять рублей. Это было ничтожно мало, но еда — это уже что-то.
— Иду, — сказала Лиза.
Ее первый рабочий день начался в кромешной темноте. Она отдраивала жирные полы в огромном зале, мыла горы посуды в обжигающе горячей воде с едким моющим средством. Руки быстро покрылись красными пятнами, спина ныла невыносимо. Пахло жиром, луком и хлоркой. Этот запах въедался в кожу, в волосы.
В два часа, еле волоча ноги, она вышла из столовой. У нее было четыре часа до того, как общежитие закрывалось на ночь. Четыре часа, которые она могла посвятить… себе. Нет, не себе. Сцене.
Она пришла в училище. Ей выдали список литературы для летнего чтения — Станиславский, Немирович-Данченко, пьесы Островского, Чехова, Шекспира. Она прямиком отправилась в городскую библиотеку.
Читальный зал стал ее новым храмом. Она глотала книги, как умирающая от жажды. Она учила монологи, репетировала их тихонько, шепотом, сидя в углу. Она смотрела на фотографии великих актрис — Ермоловой, Комиссаржевской. Они смотрели на нее с портретов строго, но с одобрением, будто говоря: «Терпи. Все через это проходили».
Иногда, по вечерам, она подходила к зданию настоящего театра, где работала Светлана Петровна. Она смотрела на освещенное здание, на людей, спешащих на вечерний спектакль. Она представляла себе, что однажды и она будет среди них. Не с тряпкой и шваброй в руках, а с букетом цветов, выходя на поклон.
Однажды, возвращаясь из библиотеки, она увидела на площади у Дома культуры афишу. Гастроли московского театра. «Чайка» Чехова.
У нее не было денег на билет. Но она пришла к служебному входу за час до спектакля и стала ждать. Она увидела, как выходят артисты — небожители в элегантных пальто, смеющиеся, курящие. Они говорили о ролях, о режиссере, о каких-то гастролях в Париже. Их мир был так же далек от ее мира столовой и общежития, как Земля от Луны.
Одна из актрис, молодая, красивая, с огромными глазами, заметила ее пристальный взгляд.
— Девочка, тебе чего?
— Я… я тоже буду артисткой, — выдавила Лиза, тут же покраснев от своей наглости.
Актриса улыбнулась. Не свысока, а с легкой грустью.
— Ну что ж, — сказала она. — Тогда запомни: чем талантливей человек, тем тяжелей ему бывает. Удачи.
Она ушла, оставив Лизу с новой, тревожной мыслью. Она всегда думала, что талант — это ключ, который отпирает все двери. А оказалось, он может быть и тяжким крестом.
Наступил день отъезда домой. Она купила родителям подарки — отцу новый портсигар, матери красивый платок. Она должна была сыграть свою главную роль — роль счастливой абитуриентки ветеринарного техникума.
Автобус тронулся, увозя ее из города, который стал для нее и тюрьмой, и землей обетованной. Она смотрела в окно на уходящие назад поля и понимала, что обратной дороги нет. Она сделала свой выбор. Теперь ей предстояло убедить в его правильности всех остальных. Или… сломать их сопротивление.
Она не знала, что самое трудное ждало ее впереди. Не голод, не усталость от работы, а тихая, уверенная непробиваемость родительского «нет», с которой ей предстояло столкнуться лицом к лицу.
***
Возвращение в Соколино было похоже на возвращение в другой мир, в другую жизнь, которая казалась Лизе вдруг чужой и тесной, как старая, вышедшая из моды кофта. Дом пах так же — щами, пирогами и яблочным взваром, но теперь этот запах не успокаивал, а тревожил. Каждый угол, каждая вещь напоминала ей о роли, которую она должна была играть здесь — роли послушной дочери, не помышляющей ни о чем, кроме как о надежном замужестве и жизни по устоявшимся правилам.
Ольга встретила ее распростертыми объятиями, что было редкостью.
— Ну, рассказывай, дочка! Как техникум? Понравился?
Лиза, отводя глаза, принялась рассказывать заученную легенду: о светлых классах, о современном оборудовании, о доброжелательных преподавателях. Она говорила о будущей практике на ферме, о том, как будет лечить коров и телят. Слова давались с трудом, горьким комком застревая в горле.
Игорь, сидя за столом и чистя картошку, время от времени кивал, его лицо выражало редкое удовлетворение.
— Дело говоришь, Лизок. Специалист — это всегда с хлебом. Не то, что эти твои артисты, — он бросил на нее быстрый взгляд, будто проверяя, не осталось ли в ней той, прежней, блажи.
Вечером пришел Витя. Он принес горшок с геранью от своей матери и сиял от счастья.
— Лиза, я так рад! — говорил он, пока они шли по деревенской улице к речке. — Знаешь, я уже договорился в строительной бригаде, буду работать, деньги копить. Мы рядом с родительским домом участок присмотрели. Как ты закончишь техникум, можно будет и свой дом ставить.
Она смотрела на его доброе, простое лицо, на его горящие искренней любовью глаза, и ей хотелось плакать. Он строил для них общее будущее, такое ясное, такое предсказуемое. Дом, огород, дети, работа. Он любил не ее, а ту Лизу, которую знал с детства, ту, которая, как ему казалось, навсегда останется в этом селе. Он не видел, что внутри нее бушует ураган, что ее душа рвется на сцену, под софиты, в другой, неведомый ему мир.
— Вить, — осторожно начала она, — а ты никогда не думал уехать? В город? Посмотреть, как там люди живут?
Он посмотрел на нее с искренним недоумением.
— Зачем? Здесь все свое. Работа, родители, друзья. Воздух чистый. В городе одна суета. Нет, Лиза, нам и здесь хорошо будет.
Ей стало невыносимо горько. Их разделяла не просто разность интересов. Их разделяла пропасть в мироощущении. Он был корнями, которые прочно вросли в эту землю. А она была порывистым ветром, который не может не дуть.
Август выдался жарким и душным. Лиза работала на сенокосе, помогая родителям, а по вечерам, закрывшись в своей комнатке, тайком читала Станиславского. Фраза «Не верю!», брошенная великим режиссером воображаемому актеру, звучала для нее как приговор ее собственной жизни здесь. Она все чаще ловила на себе внимательный, изучающий взгляд матери. Ольга, как опытный следователь, чувствовала фальшь.
Развязка наступила в конце августа, за неделю до предполагаемого отъезда в «техникум». Лиза перебирала вещи в своем старом чемодане, готовя их к отъезду, когда в комнату вошла Ольга. Ее лицо было бледным и страшным в своем холодном спокойствии.
— Что это? — тихо спросила она, протягивая руку. В ней был тот самый, зачитанный до дыр, список литературы из театрального училища. Лиза должно быть выронила его из книги.
Сердце Лизы упало куда-то в пятки и замерло.
— Это… для общего развития, — попыталась она соврать, но голос дрогнул.
Ольга не сказала ни слова. Она молча подошла к Лизкиной кровати, наклонилась и вытащила из-под матраца папку. Ту самую, с которой Лиза не расставалась, — там были ее конспекты по системе Станиславского, ее заметки о ролях, ее зарисовки мимики и жестов, и, самое главное, ее заветная тетрадь с монологами.
— Мама, отдай! — вскрикнула Лиза, бросаясь к ней.
Но Ольга была быстрее. Она отступила назад, ее глаза горели ледяным огнем.
— Так, — прошипела она. — Значит, «ветеринарный техникум»? Значит, обманом, исподтишка? Пока мы здесь, дураки, радовались, что дочь на умную специальность поступает, ты… ты готовилась в эти позорные лицедеи?
Из соседней комнаты вышел Игорь, привлеченный криками. Увидев папку в руках жены и искаженное ужасом лицо дочери, он все понял без слов. Его лицо налилось кровью.
— Врешь? — прорычал он, обращаясь к Лизе. Слово было похоже на удар хлыста. — Родителям врешь? В глаза смотришь и врешь?
— Папа, мама, я не хотела обманывать! Я вас боялась! — запричитала Лиза, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Это мое призвание! Я не могу без этого жить!
— Призвание? — Ольга засмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Я тебе покажу призвание! Твое призвание — быть честным человеком и не позорить семью!
Она с силой швырнула папку на пол. Бумаги, конспекты, зарисовки — все разлетелось по комнате. Потом она схватила тетрадь с монологами, ту, которую Лиза берегла как зеницу ока, и с криком «На! Получай свое призвание!» — разорвала ее пополам у нее на глазах.
Что-то в Лизе надломилось. Она не кричала, не плакала. Она смотрела на клочки своей мечты, разбросанные по полу, и чувствовала пустоту.
— Я все равно уеду, — тихо сказала она. — Первого сентября. У меня есть деньги. Я уже поступила.
Наступила мертвая тишина. Игорь тяжело дышал.
— Уедешь? — наконец выдавил он. — Попробуй. Перешибу тебе ноги. Лучше калекой буду кормить, чем позволю позорить нашу фамилию.
Он подошел к ней вплотную. От него пахло потом и табаком, запахом ее детства, который теперь стал запахом ненависти.
— И деньги… где деньги? — вдруг спохватился он.
Ольга, не говоря ни слова, ринулась к ее сумке. Лиза бросилась наперерез, но отец схватил ее за руку так сильно, что у нее потемнело в глазах.
— Отстань! Это мои деньги! Я заработала! — рыдала она, пытаясь вырваться.
Ольга вытащила из внутреннего кармана сумки аккуратно сложенную пачку купюр. Все ее сбережения. Все ее будущее.
— Мои, — передразнила ее мать с холодной яростью. — Ничего у тебя своего нет. Мы тебя родили, мы тебя кормили, мы тебя одевали. Все, что у тебя есть, — это наше. И ты — наша. И никуда ты не поедешь.
Она повернулась и пошла на кухню. Лиза, обезумев от отчаяния, рванулась за ней, но отец держал ее мертвой хваткой.
— Мама! Отдай! Прошу тебя! — закричала она в истерике.
С кухни донесся характерный звук — шипение огня в печной топке. Ольга молча, с каменным лицом, один за другим, бросала ее деньги в огонь.
Лиза замерла. Ее крик застрял в горле. Она смотрела, как в красном пламени чернеют и обращаются в пепел ее свобода, ее мечта, ее будущее. Последнее, что она увидела, прежде чем мир поплыл перед глазами, — это удовлетворенное, строгое лицо матери, озаренное отблесками огня.
Очнулась она уже в своей кровати. За шифоньером слышались приглушенные голоса родителей.
— Никуда она не денется, — говорил Игорь. — Перебесится.
— Надо будет с Витей поговорить, пусть женится поскорее, — ответила Ольга. — Детей нарожает, забудет всю эту дурь.
Лиза не плакала. Она лежала и смотрела в потолок. Внутри нее была выжженная пустыня. Они сожгли не только деньги. Они сожгли ее веру в них, ее любовь, ее последние надежды.
Она осталась совсем одна. Вокруг — враги, считающие, что творят благо. И единственный человек, который мог бы ее понять, был за сотни километров отсюда, в городе, и не знал, что его ученица находится в заточении.
Но даже в полной тьме, когда, казалось, не осталось ни единого лучика надежды, в ее голове зазвучали слова, прочитанные когда-то в библиотеке: «Сильному человеку не дано выбирать поле битвы. Ему приходится сражаться там, где он стоит».
Они отняли у нее все. Но они не смогли отнять ее талант. И ее ярость. А ярость, как оказалось, была даже сильнее мечты. Она была холодной, острой и беспощадной. И она давала силы жить дальше.
***
Тюрьмой стал ее собственный дом. Родители дежурили по очереди, не оставляя Лизу одну ни на минуту. Ольга брала ее с собой на ферму, где Лиза молча, как автомат, доила коров, чувствуя на себе тяжелые, подозрительные взгляды матери. Игорь забирал ее с собой в поле или же просто сидел с ней в комнате, читая газету и изредка бросая на нее взгляды, полные разочарования и гнева. Они не кричали, не ругались — после той страшной сцены с сожжением денег в доме воцарилась ледяная тишина, давящая, как плита.
Окно в ее комнате теперь наглухо закрылось на шпингалет, который отец прикрутил снаружи. «Чтобы не выпала случайно», — сухо пояснил он. Лиза поняла — чтобы не сбежала.
Она перестала есть. В первые два дня она отказывалась от пищи демонстративно, надеясь разжалобить. Но Ольга лишь пожимала плечами: «Проголодается — поест». На третий день Лиза и правда уже не могла есть. Комок отчаяния стоял в горле, не пропуская ни крошки. Она лежала на кровати, повернувшись лицом к стене, и смотрела на пятно сырости, которое медленно расползалось по обоям, как клякса. Оно было похоже на карту неизвестной страны. Страны, в которой ей никогда не бывать.
Мысли путались. Она то представляла, как Валентин Сергеевич вычеркивает ее имя из списков, потому что она не принесла деньги. То видела, как Светлана Петровна качает головой: «Ну что же, не судьба». Эти картины были мучительнее любого физического наказания.
На четвертый день в дом пришел Витя. Лиза слышала его голос в сенях, низкий, взволнованный.
— Я могу с ней поговорить? — просил он.
— Зачем, Витя? — ответил голос Ольги. — Она сейчас не в себе. Обманывала всех, представляешь? И тебя тоже. Готовилась в актрисы сбежать.
Лиза зажмурилась. Ей было стыдно перед Витей. Не за обман, а за то, что он сейчас услышит о ней всю правду и поймет, насколько она чужда этому миру.
— Я все равно хочу ее видеть, — настаивал Витя.
Его впустили в комнату. Он стоял на пороге, неуклюжий, с огромным букетом гладиолусов в руках. Его лицо выражало такую растерянность и боль, что Лизе стало его жаль.
— Лиза… — он сделал шаг вперед. — Это правда? Ты… ты уезжать хотела? Тайком?
Она медленно села на кровати. Голова кружилась от слабости.
— Правда, Витя. Я не хочу быть ветеринаром. И не хочу за тебя замуж. Я хочу играть на сцене.
Он смотрел на нее, будто не понимая слов.
— Но почему? Почему нельзя здесь играть? В нашем клубе. Я бы… я бы тебе аплодировал громче всех.
Она покачала головой, и это простое движение отняло последние силы.
— Это не то, Вить. Мне нужно учиться. Я должна стать настоящей актрисой. Иначе я засохну здесь, как этот цветок. — Она кивнула на гладиолусы в его руках.
Он молчал минуту, переваривая.
— И ты… ты могла просто уехать? Не попрощавшись? Не сказав мне?
— А что бы ты сказал, если бы я тебе сказала? — тихо спросила она. — Ты бы стал меня уговаривать остаться. Как и они.
Витя опустил голову. Цветы в его руках безжизненно поникли.
— Да, — честно признался он. — Стал бы. Потому что я тебя люблю, Лиза. И не понимаю, как можно променять всю эту жизнь… на какую-то непонятную сцену.
Он повернулся и вышел, не прощаясь. Лиза слышала, как он что-то негромко сказал ее родителям в сенях, и как хлопнула входная дверь. Она понимала — он тоже стал частью этой стены. Частью этой тюрьмы.
На пятый день случилось непредвиденное. В Соколино приехала тетя Шура, младшая сестра Ольги, которая жила в райцентре и работала бухгалтером. Ее визиты всегда были событием — она привозила городские гостинцы, новости и дух легкой, беззаботной жизни.
Увидев Лизу, исхудавшую, бледную, с огромными глазами на осунувшемся лице, тетя Шура ахнула.
— Боже мой, девочка, да что с тобой случилось? Заболела?
Ольга, сжав губы, кратко изложила суть проблемы. Тетя Шура слушала, и ее круглое, доброе лицо становилось все более серьезным.
— Оль, — осторожно сказала она, когда Лиза вышла в сени. — Да вы что, с ума сошли? Девчонку в заточении держите? Деньги сожгли? Да она же с голоду помрет или с крыши спрыгнет!
— Не учи меня жить, Шура, — холодно ответила Ольга. — Мы знаем, что делаем. Это для ее же блага. Вырастит — спасибо скажет.
— Вырастит ли? — покачала головой тетя Шура. — Посмотри на нее! Это же тень! Неужели ты хочешь иметь дочь-инвалида или, не дай Бог, похоронить ее?
Ольга вздрогнула, но лицо ее не дрогнуло.
— Все пройдет. Перебесится.
Тетя Шура прожила у них два дня. Она пыталась говорить с Игорем, с Ольгой, но это был глас вопиющего в пустыне. Вечером перед своим отъездом она зашла в комнату к Лизе.
— Детка, — тихо сказала она, садясь на край кровати. — Ты действительно так этого хочешь? Готова ради этого голодать, мерзнуть, работать до седьмого пота? Без гарантий, что что-то получится?
Лиза посмотрела на нее. В глазах тети Шуры она не увидела осуждения, лишь тревогу и любопытство.
— Готова, — прошептала она. — Без этого мне жизнь не в жизнь.
Тетя Шура тяжело вздохнула. Потом оглянулась на дверь, убедилась, что никого нет, и сунула Лизе в руку маленький, туго свернутый рулончик.
— Спрячь. Хорошо спрячь. И слушай меня внимательно.
Голос ее стал тихим, быстрым, деловым.
— Послезавтра, рано утром, я выезжаю из райцентра в город на служебной машине, «Волге». Мы проезжаем мимо поворота на Соколино в шесть утра. Если ты в шесть часов будешь стоять на том повороте… я подберу тебя и отвезу в город. Дальше — сама. Деньги эти… это все, что я могу. Решай сама.
Сердце Лизы заколотилось с бешеной силой. Рулончик в ее руке был деньгами. Спасением.
— Но… но они не выпустят меня, — прошептала она, сжимая купюры. — Они караулят.
— Тогда это твой шанс проявить тот самый талант, — строго сказала тетя Шура. — Придумай. Сыграй свою главную роль. Роль послушной дочери, которая «перебесилась».
Она встала и, громко сказав: «Ну, выздоравливай, племяшка!», вышла из комнаты.
Лиза осталась одна с тугой, горячей пачкой купюр в руке и с безумным планом в голове. Шанс был один. Пропустишь — и второго не будет.
Она пролежала всю ночь без сна, прикидывая варианты. Окно закрыто. Дверь из комнаты выходит в большую комнату, где спят родители. Прямой побег исключен. Нужно было их обмануть. Убедить, что она сдалась.
Утром следующего дня она встала с кровати. Ноги подкашивались, в глазах темнело от слабости. Она вышла в большую комнату. Родители сидели за завтраком. Они смотрели на нее с удивлением.
— Мама, — тихо сказала Лиза, глядя в пол. — Я есть хочу.
Ольга и Игорь переглянулись. В их взгляде читалось сомнение, но и проблеск надежды.
— Садись, — сказала Ольга, ставя перед ней тарелку с кашей.
Лиза стала есть. Медленно, через силу, заставляя себя глотать каждую ложку. Она играла. Играла смирившуюся, побежденную дочь. Она говорила мало, отвечала односложно, но сквозь ее покорность прорывалась усталость, которая была неподдельной.
— Завтра… можно я с Витей погуляю? — робко спросила она под конец завтрака. — Я ему… надо объясниться.
Ольга снова посмотрела на Игоря. Тот кивнул.
— Можно. Только чтобы домой к восьми. И без этих ваших разговоров про театры.
— Не буду, — покорно сказала Лиза.
Весь день она вела себя идеально. Помогала по хозяйству, мыла пол, даже взяла в руки вязание, которым не занималась с детства. Она чувствовала, как родители понемногу оттаивают. Ледышка недоверия еще была, но уже дала трещину.
Вечером она легла спать пораньше. У нее была одна, самая рискованная часть плана. Нужно было выбраться из дома ночью, чтобы к шести утра быть на повороте.
Она дождалась, когда в доме стихнут все звуки. Когда ровное, тяжелое дыхание отца за стенкой перешло в храп. Сердце стучало так громко, что, казалось, разбудит всех. Она нащупала под матрацем тот самый рулончик — пятьдесят рублей, целое состояние, и спрятала его в носок.
Потом, затаив дыхание, она подошла к окну. Шпингалет был снаружи. Но она заметила одну деталь — окно было не очень плотно пригнано, и в раме была небольшая щель. Еще днем она раздобыла длинный, тонкий гвоздь, валявшийся в сенях.
Осторожно, с замиранием сердца, она просунула гвоздь в щель и попыталась поддеть им шпингалет. Руки дрожали. Гвоздь выскальзывал. Прошло десять минут, пятнадцать… Наконец, раздался легкий, едва слышный щелчок. Шпингалет поддался.
Она замерла, прислушиваясь. Храп за стенкой не прекратился. Медленно, миллиметр за миллиметром, она приподняла раму. Ночной воздух, холодный и свежий, ворвался в комнату. Он пах свободой.
Оглядевшись, она высунулась наружу. До земли было довольно высоко, но под окном росла старая, раскидистая сирень. Опираясь на нее, она выбралась наружу и, царапая руки и лицо о ветки, сползла вниз.
Она была на свободе. Темная, спящая деревня была ей не врагом, а союзником. Прижимаясь к тени домов, она пустилась бежать по знакомой дороге, ведущей к выезду из села, к тому самому повороту на тракт.
Она бежала, не чувствуя усталости, не чувствуя холода. Впереди, в густом предрассветном тумане, ждала ее «Волга» тети Шуры. А за ней — город, училище и ее судьба.
Она не оглядывалась назад. Сзади оставался не дом, а тесная, душная клетка, из которой ей чудом удалось вырваться. Ценой обмана, ценой предательства, ценой сожженных мостов.
Но она бежала вперед. Навстречу своей синей птице. Навстречу своей горькой, невероятной, единственно возможной судьбе.
***
«Волга» тети Шуры была не серой, а кремового цвета, и пахла внутри дорогими духами и бензином. Этот запах стал для Лизы ароматом свободы. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают спящие дома Соколино, последние огоньки, темный силуэт колхозной фермы. Она ждала, что вот-вот раздастся крик, погоня, что родители обнаружили ее побег. Но позади была лишь пустая, темная дорога.
Тетя Шура молчала почти всю дорогу, сосредоточенно следя за дорогой. Лишь когда село окончательно скрылось из виду, она тяжело вздохнула.
— Я, наверное, совершаю страшный грех, помогая тебе, — сказала она, не глядя на Лизу. — Сестра мне этого не простит. Никогда.
— Я знаю, тетя. Спасибо вам. Я вас никогда не подведу, — прошептала Лиза, сжимая в кармане смятые купюры.
— Обещай мне одно, — тетя Шура на секунду отвела взгляд от дороги и посмотрела на нее. Ее глаза были серьезными. — Если будет совсем невмоготу… не топись и не вешайся. Позвони мне. Я всегда найду способ тебя забрать. Унижение — не самое страшное в жизни. Самое страшное — это не быть. Поняла?
Лиза кивнула, с трудом сдерживая слезы. Эти слова были единственным проявлением заботы, которое она чувствовала за последние недели.
Тетя Шура высадила ее на автовокзале, в самом центре города, и, сунув ей в руку еще два рубля, быстро уехала, словно боясь собственной решимости.
Лиза осталась одна. Сумка через плечо, пятьдесят два рубля в кармане и адрес училища в памяти. Первым делом она нашла на вокзале платный душ и заветила пять копеек, чтобы смыть с себя запах страха, деревенской пыли и непрожитых слез. Потом купила в киоске самую дешевую булку и стакан ягодного морса. Еда казалась безвкусной, но она заставляла себя жевать, понимая, что силы ей понадобятся.
Училище встретило ее тем же пафосным безмолвием. В приемной комиссии царило оживление. Лиза подошла к секретарше, которую видела в прошлый раз.
— Здравствуйте, я Лизавета из Соколино. Я принесла деньги за первый семестр.
Секретарша, немолодая женщина с строгой прической, подняла на нее глаза, покрутила в руках карандаш.
— Лизавета… Лизавета… А, вспомнила! Талантливая девочка из деревни. А где же тебя носило? Мы уже думали, ты передумала. Деньги нужно было внести до двадцать пятого.
— Я… у меня были семейные обстоятельства, — с трудом выдавила Лиза.
— Семейные обстоятельства — это не основание для нарушения сроков, — сухо ответила женщина. — Места все заняты. Ждите следующего набора. Через год.
Мир рухнул у Лизы на глазах во второй раз. Она стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Весь ее побег, все ее страдания — все было напрасно.
— Что тут у вас происходит? — раздался знакомый бархатный голос. Из своего кабинета вышел Валентин Сергеевич.
— Лизавета из Соколино, Валентин Сергеевич, — пояснила секретарша. — Опоздала с оплатой.
Валентин Сергеевич устремил на Лизу свой пронзительный взгляд. Она была бледной, исхудавшей, с синяками под глазами, но в ее взгляде горел тот же огонь, что и на прослушивании.
— Вы же не просто опоздали, верно? — тихо спросил он. — Вам пришлось выбираться?
Она могла только кивнуть, боясь, что голос ее подведет.
Он помолчал, изучая ее.
— Я не люблю нарушать правила, — сказал он наконец. — Но я еще больше не люблю, когда гибнут таланты. У нас одна студентка… не выдержала нагрузок, отказалась от места вчера. По счастливой случайности, договор мы с ней еще не расторгли. Так что формально место свободно. Вносите деньги.
Лиза судорожно полезла в карман, достала смятые, замусоленные купюры. Секретарша, покачав головой, взяла их и выписала квитанцию. Этот листок бумаги был для Лизы дороже диплома.
— Спасибо вам, — прошептала она, обращаясь к Валентин Сергеевичу.
— Не благодарите, — резко оборвал он. — Я вам ничего не подарил. Я вам дал шанс. А шанс, в отличие от подарка, нужно отрабатывать. Каждый день. Каждый час. Иначе я лично вышвырну вас отсюда, несмотря на все валины петровны. Поняли?
— Поняла.
Так началась ее новая жизнь. Интернат при училище оказался не роскошным пристанищем, а старым зданием с протекающей крыхой, сквозняками в коридорах и комнатами на четверых. Ее соседками стали две городские девчонки, дочери инженеров, которые смотрели на ее скромные вещички с плохо скрываемым пренебрежением, и тихая, пугливая девушка из другого райцентра, Катя, которая, казалось, все время боялась собственной тени.
Учеба оказалась не прекрасным полетом, а каторжным трудом. С восьми утра до шести вечера — занятия. Сценическая речь, где приходилось часами говорить дикционные скороговорки, пока язык не немел. Пластика, на которой ее деревенскую угловатость беспощадно ломали, заставляя двигаться плавно и грациозно. Танец, после которого ноги болели так, что она с трудом поднималась по лестнице. И история театра, где нужно было заучивать тонны дат и имен.
Но самым тяжелым был актерский тренинг у Валентина Сергеевича. Он был безжалостен. Он вскрывал все ее страхи, все комплексы, вытаскивал их на свет божий и заставлял с ними работать.
— Опять играешь! — кричал он, когда она пыталась изобразить радость. — Я не верю! Где твоя настоящая улыбка? Та, что была, когда ты обманула родителей и сбежала? Вот она была настоящая! Горькая, но победоносная! Давай ее!
Она плакала на этих занятиях. Плакала от бессилия и усталости. Но потом собиралась и шла дальше. У нее не было права на слабость.
После занятий, когда ее соседки бежали на свидания или в кино, Лиза спешила на свою вторую работу — в столовую №27. Тамара Ивановна, увидев ее, лишь хмыкнула: «Что, артистка, на хлеб насущный зарабатывать?» Работа была по-прежнему тяжелой, но теперь она давала ей не только деньги на еду (тридцать пять рублей уходили на самые необходимые вещи), но и своего рода психотерапию. Моя полы и перебирая грязную посуду, она поневоле отключала мозг, давая ему отдохнуть от постоянного напряжения.
По вечерам, возвращаясь в общежитие, она заставала своих соседок за болтовней о парнях и модных журналах. Они звали ее с собой в кино, но она отказывалась, ссылаясь на усталость. На самом деле у нее не было ни копейки лишних денег. Она сидела в своей кровати, зарывшись в учебники, и учила, учила, учила. Она стала изгоем, «синим чулком», но ее это не волновало. У нее была цель.
Однажды поздним вечером, когда она возвращалась со смены, у входа в общежитие ее поджидал парень. Высокий, худощавый, в кожаной куртке и с гитарой за спиной. Один из тех, кто учился на режиссерском факультете. Его звали Алексей.
— Лизавета? — окликнул он ее. — Меня Алексей зовут. Я с режиссерского. Видел тебя на тренинге у Валентина Сергеевича.
Она остановилась, насторожившись. Она была уставшей, грязной и пахла кухней.
— Да?
— У нас в мастерской готовим этюды. Ищу натуру. Такую… настоящую. Деревенскую. Не приглашенную из театра, а вот такую, как ты. Не хочешь попробовать?
Лиза смотрела на него с недоверием. Она привыкла, что с ней общаются либо свысока, либо с жалостью.
— Я очень занята. Работаю.
— Я понимаю. Это не займет много времени. И… я могу заплатить. Пятнадцать рублей за этюд.
Пятнадцать рублей. Для Лизы это были огромные деньги. Почти половина ее месячной зарплаты в столовой.
— О чем этюд? — осторожно спросила она.
— О побеге, — улыбнулся Алексей. — О девушке, которая сбегает из дома. Думаю, тебе есть что рассказать.
Сердце Лизы сжалось. Он не мог знать ее историю. Это было совпадение. Но совпадение пугающее.
— Хорошо, — согласилась она. — Когда?
Так началась ее первая, самая маленькая и самая честная роль. Роль самой себя.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликована сегодня в 17:00 по МСК)