— Ты что, не понимаешь? Мужчина моего уровня не должен работать за копейки. Это унизительно.
Елена молча, с какой-то уже привычной тупой болью в висках, отвернулась к плите. Спина гудела после двенадцатичасовой смены. В сковороде на дешёвом масле шкворчал фарш, смешиваясь с макаронами. Ужин, который её муж Дмитрий, конечно же, удостоит очередной порцией критики. Слишком жирно. Слишком просто. Не для «его уровня».
Десять, а то и двенадцать часов в душном офисе, в вечном стрессе, в телефонных переговорах с поставщиками. И всё это, чтобы прийти домой и услышать одно и то же. Снова и снова. Её муж Дмитрий, сорокалетний, пышущий здоровьем мужчина, уже год как не работал. Он не был болен или недееспособен. Он просто уволился. Сказал, что его, непризнанного гения в сфере, о которой он даже толком рассказать не мог, не ценят по достоинству. Что работа в офисе, любая работа, — это для плебса. А он — личность. И теперь он… отдыхал.
Деньги у него, как ни странно, ещё водились. Та самая «финансовая подушка», о которой он говорил с придыханием, скопленная в те годы, когда он ещё соблаговолил ходить на службу. Но эта подушка была предназначена исключительно для его комфорта. Новый смартфон, потому что старый «уже не тянет игры». Беспроводные наушники с шумоподавлением, чтобы звуки презренного быта не отвлекали его от мыслей о высоком. Дорогие кроссовки, в которых он ходил до ближайшего бара с друзьями. На семью же из этих накоплений не перепадало ни копейки. Ну, почти. Половину счетов за коммуналку он оплачивал, делая перевод со своей карты с таким видом, будто совершает акт величайшего милосердия. Каждый раз он не забывал напомнить: «Я же плачу, Лен. Видишь? Я о семье забочусь. Не то что некоторые».
А Елене хотелось выть. Ей не нужны были его деньги. Ей нужна была помощь. Чтобы он хотя бы раз вынес мусор без напоминания. Пропылесосил. Или, о чудо, проверил уроки у их дочери-подростка Алёнки. Но нет. Дмитрий считал домашние дела унизительными для своего «уровня». Он лежал на диване, словно турецкий султан, и комментировал всё вокруг. Её суп был «пресным». Её новое платье — «дешёвкой». Её уставшее после работы лицо — «обвинением ему». «Ты совсем себя запустила, Лен, — говорил он, не отрываясь от экрана телефона. — На тебя же смотреть тошно стало. Никакой женственности». И коронная фраза, его главное оружие: «Ты меня просто недостаточно уважаешь. Мужа моего уровня нужно ценить, пылинки сдувать, а ты…».
Его уровня. Елена горько усмехалась про себя. Уровня диванного эксперта, живущего за счёт жены и питающегося мамиными котлетами, которые та заботливо передавала раз в неделю. Злости уже не было. Была только усталость. Переработки в отделе закупок, чтобы закрыть ипотеку. Потом вторая смена дома: готовка на всю семью, уборка, стирка. Дочь Алёнка, закрывшаяся в своей комнате с наушниками, — её единственный островок тишины, который тоже требовал внимания и денег. И вечно недовольный муж, который был уверен, что весь мир ему должен по факту рождения. Она едва держалась. На последнем издыхании.
Однажды, в самый обычный серый вторник, тонкая ниточка, на которой всё висело, оборвалась. В её компании уже пару месяцев ходили слухи о грядущей «оптимизации». Все делали вид, что их это не коснётся. Но коснулось. Елену вызвали в кабинет к начальству. Холодный, вежливый голос произнёс заученные фразы: «Елена, вы ценный сотрудник, мы очень ценим ваш вклад, но компания вынуждена пересмотреть структуру… отдел закупок переходит на полный аутсорсинг…». Дальше слова слились в один гул. В ушах звенело. Уволена. Просто и буднично. Вычеркнута.
Домой шла, не разбирая дороги. Ноги несли сами. В голове билась одна мысль: что теперь? Как? На что жить? Первая мысль, как это ни дико прозвучало бы для любой другой женщины, была о нём. О Диме. Может, это станет тем самым толчком? Тем холодным душем, который заставит его очнуться, повзрослеть, наконец, в свои сорок лет?
Реакция Дмитрия была страшнее любого увольнения. Он сидел на диване, в наушниках, и резался в какую-то онлайн-игру. Услышав новость, он даже не поставил на паузу. На его лице отразился неподдельный, животный ужас. Но не за неё. Не за семью. Исключительно за себя.
— Уволили?! В смысле, уволили?! — он сорвал наушники. — Это что же такое получается? Деньги всё? Кончились? Мне теперь что, за всё платить придётся? За еду?! За шмотки?! За Алёнкины эти кружки?! Я не подписывался на это!
Скандал был чудовищным. Он не кричал, он визжал. Что она сама виновата. Что она бездарность, раз не смогла удержаться за своё «копеечное место». Что она специально это подстроила, чтобы окончательно сесть ему на шею и тянуть из него деньги. Он, год живший за её счёт, обвинял её в том, что она хочет жить за его. Сюрреализм происходящего сводил с ума.
Он метался по квартире, швыряя в спортивную сумку свои вещи вперемешку: чистые носки с грязными футболками, зарядку от телефона, свой драгоценный ноутбук. «Я ухожу к маме! Я не могу жить с человеком, который тянет меня на дно!». Это было не просто бегство. Это было предательство в чистом виде. Он бросал её в самый уязвимый, самый страшный момент её жизни. Когда ей нужна была не его финансовая, а хотя бы простая человеческая поддержка. Просто чтобы кто-то обнял и сказал: «Прорвёмся». Хлопнула входная дверь. И в квартире повисла тишина. Тяжёлая, как могильная плита.
Первые несколько дней Елена существовала в вакууме. Механически делала какие-то дела, не чувствуя ни вкуса еды, ни течения времени. А потом… что-то стало меняться. Тишина перестала давить. Она стала… целебной. Никто не включал на полную громкость телевизор. Никто не критиковал её способ нарезать хлеб. Никто не требовал немедленно подать ужин, потому что «его уровень» не предполагает ожидания. Можно было заварить чай и просто сидеть, глядя в одну точку. И никто не скажет: «Чего расселась?». Это было забытое, почти наркотическое чувство покоя.
Работу она нашла неожиданно быстро. Увидела объявление: крупному распределительному центру требовался логист. Опыт у неё был колоссальный. На собеседовании она говорила уверенно и по делу. И её взяли. Условия оказались на порядок лучше прежних, а зарплата — ощутимо выше. Словно судьба, отобрав у неё фальшивый бриллиант, тут же протянула в ладони настоящий.
Дом преобразился. Не ремонтом, нет. Атмосферой. Воздух очистился от яда постоянного недовольства и унижений. Однажды вечером Алёнка, которая за последний год почти не выходила из своей комнаты, сама пришла к ней на кухню. Села рядом и, помешивая чай, тихо сказала: «Мам, а знаешь… мне так хорошо дома стало. Я могу дышать. Впервые за долгое время». И от этих простых слов у Елены хлынули слёзы. Не горя, а тихого, светлого облегчения.
Она и сама словно проснулась от долгого летаргического сна. Появилось время. Деньги. И, самое главное, желание жить. Для себя. Она стала ходить в бассейн по выходным. Выбросила к чёрту все старые, застиранные халаты и бесформенные кофты. Купила себе несколько ярких платьев, элегантное пальто и дорогие, удобные туфли. Сделала новую стрижку. Подруги, с которыми она встретилась впервые за год, ахнули в один голос: «Ленка, ты ведьма! Ты помолодела лет на десять! Что ты с собой сделала?». А она просто начала жить.
Летом они с Алёнкой впервые за десять лет поехали на море. Настоящий, полноценный отдых. Не три дня на забитой людьми турбазе, а две недели в небольшом уютном отеле с видом на кипарисы. Они гуляли по набережной, плавали до буйков и обратно, смеялись до слёз. Елена смотрела на свою счастливую, загорелую дочь и понимала, что никогда, никогда не променяет эти моменты на сомнительную честь «соответствовать чьему-то уровню».
Прошёл год. Обычный дождливый ноябрьский вечер. Елена сидела в кресле с книгой, Алёнка возилась с уроками в своей комнате. Внезапный, резкий звонок в дверь прозвучал диссонансом. Она не ждала гостей. На пороге стоял он. Дмитрий. В той же потёртой куртке, в которой уходил год назад. Уставший, осунувшийся, с потухшим взглядом. Всё так же безработный.
Его жалкий рассказ не занял много времени. Жизнь на мамину пенсию и остатки былой роскоши быстро подошла к концу. Финансовая подушка не просто сдулась — она лопнула. Мама, Елизавета Дмитриевна, терпела-терпела великовозрастного сыночка, а потом, видимо, её терпение иссякло. И вот он пришёл. С единственной целью — вернуться в свою кормушку.
— Лена, я всё осознал, — начал он заученным, жалким тоном. Голос его дрожал — от холода или от фальшивой искренности. — Понимаешь, я был таким дураком. Я понял, что семья — это главное. Что ты — самое дорогое, что у меня есть. Давай начнём всё сначала? Прошу тебя.
Он, видимо, ожидал слёз радости. Объятий. Что она сейчас распахнёт дверь и поведёт его на кухню кормить горячим ужином. Что всё вернётся на круги своя. Но он смотрел на совершенно незнакомую ему женщину. Спокойную. Уверенную. С холодным, оценивающим взглядом.
— Нет, Дима.
Он остолбенел. Не понял. Попытался надавить на жалость, на чувство долга, на их общее прошлое. Говорил про Алёнку, про «святые узы брака», про то, что «все ошибаются». Это была дешёвая, неумелая манипуляция, которая больше не работала. Елена слушала этот поток оправданий, и вдруг в голове всплыла та сцена годичной давности. Его перекошенное лицо. Его крик.
Она перебила его жестко, на полуслове:
— Я не собираюсь снова впрягаться в эту лямку и тянуть на себе взрослого, трудоспособного мужчину.
Елена сделала шаг вперед, заставив его инстинктивно отшатнуться от порога. В её взгляде не было ни капли прежней покорности.
— Помнишь, что ты прокричал мне в лицо, когда собирал вещи? Слово в слово помнишь? — её голос стал тихим, но резал, как скальпель. — Ты тогда сказал одну очень умную вещь. И сейчас я верну тебе её обратно.
Дмитрий растерянно хлопал глазами, теряя весь свой пафос.
— Я не могу жить с человеком, который тянет меня на дно! — отчеканила Елена, глядя ему прямо в глаза. — Только теперь этот якорь — ты, Дима. И я не позволю тебе утащить меня туда, откуда я с таким трудом выбралась. Я подаю на развод. Официально.
Его лицо исказилось, став пунцовым. Недоумение сменилось животной злобой. Он начал орать, брызгая слюной, что-то про «женский долг», про то, что она «ещё приползёт на коленях», что она «пожалеет». Но перед его лицом уже захлопнулась дверь. Она больше не слушала.
…Елена выходила из здания ЗАГСа на улицу, залитую неожиданно ярким для ноября солнцем. В руке — официальный документ, свидетельство о расторжении брака. В душе — не горечь, не сожаление, а пьянящее, почти физически ощутимое чувство свободы. Её новая жизнь не начнётся когда-то потом. Она уже идёт. Идёт полным ходом. И дороги назад, в старую, душную клетку, больше нет. И, слава богу, никогда не будет.