— Мам, а почему ты делаешь вид, что мы счастливые? Папа же нас не любит. Это видно.
Эта фраза, сказанная тихим, почти бесцветным голосом восьмилетней дочери, не была вопросом. Это был приговор. Приговор всей её, Ольгиной, многолетней лжи, всем её тщательно выстроенным легендам, всему её отчаянному, изматывающему спектаклю под названием «счастливая семья». В этот миг с оглушительным треском рухнули все декорации, которые она с таким упорством возводила годами, обнажив уродливую, холодную пустоту.
Утро снова началось с этой самой пустоты. Ольга проснулась за секунду до будильника, по привычке протянула руку на правую сторону кровати и наткнулась на холодные, идеально гладкие, нетронутые простыни. Место Романа, её мужа, давно и привычно пустовало. Она уже не помнила, когда в последний раз просыпалась от его дыхания рядом, от его тепла, от случайного прикосновения во сне. Этот утренний холод стал для неё физическим воплощением их брака. Она механически, как заведённая кукла, повторила привычный утренний сценарий: встала, умылась, мельком взглянув в зеркало на чужое уставшее лицо с тёмными кругами под глазами и преждевременными морщинками у рта, пошла на кухню ставить кашу. Квартира молчала.
Когда дети, восьмилетняя Аня и шестилетний Егор, сонно потирая глаза, приплелись завтракать, она уже была в полной боевой готовности. На лице — самая светлая и убедительная из её дежурных улыбок, в голосе — насильно взвинченные бодрые нотки.
— А папа где? — спросил Егор, ковыряя ложкой в тарелке и глядя на пустой стул во главе стола.
— Папа рано уехал, солнышко. У него очень важное совещание в другом городе, он даже будить нас не стал, — ответила Ольга, наливая ему сок и стараясь, чтобы голос не дрогнул.
У неё в арсенале были десятки таких заготовленных фраз: о внезапных командировках, о ночных сменах, о важных клиентах, которые не могут ждать. Целый словарь для прикрытия зияющей дыры в их жизни. Внутри у неё давно поселился арктический холод и свинцовая усталость от этого бесконечного вранья, но она снова и снова убеждала себя, что делает это ради детей. Только ради них.
На самом деле Роман не был ни в каких командировках. Он давно жил своей, отдельной, лёгкой жизнью. Ночевал он у другой женщины — молодой, весёлой, бездетной, с которой ему было «просто и весело». Ольга знала об этом. Не то чтобы он ей признался — он был слишком труслив для этого. Но мир не без «добрых» людей, да и запах чужих, резких духов на его рубашке, которую он однажды небрежно бросил в корзину для белья, был красноречивее любых слов. Он приходил домой несколько раз в месяц, как гость, как далёкий родственник, чтобы не выглядеть в глазах общих знакомых и своих родителей полным беглецом. Семья, как ежедневная рутина и ответственность, была ему не нужна. Но и уходить официально он боялся, опасаясь осуждения и сложностей. Его вполне устраивал статус «воскресного папы» время от времени, без обязательств и последствий. А Ольга… Ольга предпочитала делать вид, что верит. Думать, что это временно. Что он одумается.
Она тщательно, почти фанатично, поддерживала иллюзию семьи. Она была главным архитектором и хранителем этого хрупкого, нарисованного мира. Она придумывала легенды о папиной героической работе, стирала из детской памяти любые его проявления раздражения или равнодушия.
— Папа просто очень устал, он так много работает ради нас, чтобы вы ни в чём не нуждались, — объясняла она, когда Роман отмахивался от детских рисунков, небрежно бросая: «Потом посмотрю».
— Папа вас очень-очень любит, просто у него сейчас сложный проект, он всё время о нём думает, — щебетала она, когда он снова забывал позвонить и пожелать спокойной ночи, хотя обещал.
Она была убеждена, что совершает подвиг. Что детям нужна полноценная семья, пусть даже такая, фальшивая. Она верила, что спасает их от травмы развода, от клейма «ребёнок из неполной семьи».
Раз в несколько недель Роман осчастливливал их своим появлением. Эти визиты были похожи на инспекцию. Он был отстранён, раздражён, почти всё время сидел в телефоне, с кем-то ожесточённо переписываясь и едва заметно улыбаясь экрану. Эта улыбка, предназначенная не им, резала Ольгу без ножа.
— Пап, смотри, я пятёрку по математике получила! — с гордостью показывала дневник Аня.
— Угу, молодец, — бросал Роман, не отрывая взгляда от экрана.
Ольга, как режиссёр в провальном спектакле, пыталась спасти сцену. Она играла роль любящей, уверенной в себе жены, задавала ему вопросы о работе, смеялась над его плоскими шутками, пыталась сгладить эту оглушительную неловкость и пустоту.
Иногда она решалась на отчаянный шаг — организацию «семейных выходных». Это было её сольное выступление. Она сама выбирала маршрут: парк аттракционов, кино, кафе-мороженое. Она тащила всю ситуацию на себе — покупала билеты, заказывала еду, улыбалась, шутила, фотографировала их всех вместе, стараясь поймать момент, где они хотя бы выглядели счастливыми. Дети, поначалу, радовались. Не столько папе, сколько самой идее совместного дня, аттракционам, попкорну. Роман же шёл рядом с каменным, скучающим лицом, периодически отходя в сторону, чтобы поговорить по телефону тихим, вкрадчивым голосом. В такие моменты Ольга чувствовала, как её щёки горят от стыда и унижения. Внутренне она была совершенно истощена от этого напряжения, но упрямо продолжала, убеждая себя, что дети должны видеть их вместе. Что эти фотографии в альбоме — доказательство их семьи.
Цена этого притворства была высока. После каждого такого «семейного дня» Ольга чувствовала себя выжатой до капли. Наваливалась пустота, острое, тошнотворное ощущение фальши. Её тело начало бунтовать. Появились мучительные головные боли, которые не снимали никакие таблетки, в горле постоянно стоял ком, который мешал дышать и глотать, ночи проходили без сна, в бесконечном прокручивании одних и тех же унизительных сцен и мыслей. Но она продолжала свой марафон.
Ключевая сцена разыгралась в одно из таких воскресений. Они вернулись из парка. День был особенно напряжённым. Роман был дёрганым, постоянно огрызался. Когда Егор случайно пролил на него сок, он злобно зашипел: «Неуклюжий! Весь в мать!». Ольга сделала вид, что не услышала, быстро затерев пятно салфеткой. В итоге он, сославшись на срочный звонок по работе, ушёл раньше, чем обещал, громко хлопнув дверью. Ольга осталась одна с детьми посреди разбросанных игрушек и липких обёрток от конфет. Она молча начала убирать, пытаясь сдержать слёзы унижения и бессилия, которые подступали к горлу.
Именно в этот момент к ней тихо подошла её восьмилетняя дочь Аня. Она постояла рядом, наблюдая за мамиными суетливыми, дрожащими руками. А потом сказала эту фразу.
— Мам, а почему ты делаешь вид, что мы счастливые? Папа же нас не любит. Это видно.
Эта простая, детская фраза разрушила всю её сложную конструкцию лжи. Она рассыпалась в пыль, как карточный домик от дуновения ветра. Ольга опустилась прямо на пол, среди игрушек, ощущая холод линолеума сквозь тонкую ткань домашних брюк, и посмотрела на свою дочь. В глазах ребёнка не было упрёка. Была только тихая, взрослая печаль.
И до Ольги наконец дошло. Дети не глупые. Они всё видят и, что ещё важнее, всё чувствуют. Им не нужна была эта нарисованная иллюзия, им нужна была честность и безопасность. Её ложь была не защитой, а источником постоянной тревоги и травмы. Она заставляла их не доверять собственным чувствам. Они видели одно — холод, раздражение и равнодушие отца, а слышали от мамы другое — про его любовь и героическую работу. И этот диссонанс сводил их с ума, заставляя думать, что с ними что-то не так. Она впервые признала: её страх разрушить семью сделал всем только хуже.
Вечером, когда дети уснули, Ольга долго сидела одна на кухне, глядя в тёмное окно, в котором отражалась её осунувшаяся фигура. Она больше не плакала. Она думала. Взяла в руки телефон и открыла галерею. Вот они сегодня в парке. Её натянутая, вымученная улыбка, потухшие глаза детей, смотрящих в камеру по её просьбе, и Роман, стоящий чуть поодаль и смотрящий куда-то в сторону. Фальшь сквозила с каждого пикселя. И впервые за много лет она приняла по-настоящему взрослое решение. Она больше не могла и не хотела заставлять своих детей жить в этой фальшивой, отравленной атмосфере. Роман давно ушёл. Физически и эмоционально. Теперь пришло её время — уйти от иллюзии.
Роман снова не пришёл ночевать. Не написал и не позвонил. На следующий день Ольга включила ноутбук и набрала в поисковике: «образец заявления о расторжении брака». Она заполняла его ровным, твёрдым почерком, без истерик и сожалений. Каждая буква, выведенная на бумаге, была шагом к свободе, глотком свежего воздуха после долгих месяцев удушья. В её душе была тишина и уверенность. Лучше честная, пусть и неполная, семья втроём, чем лживая и мучительная вчетвером.
На следующее утро, готовя завтрак, она не стала придумывать новую легенду. Когда дети спросили про папу, она выключила плиту, присела перед ними на корточки, чтобы быть на одном уровне, взяла их за руки и, глядя им в глаза, просто сказала:
— Дети, папа больше не будет жить с нами. Так бывает, взрослые иногда перестают любить друг друга. Это очень грустно, но это не ваша вина. Никогда так не думайте. Но мы с вами останемся вместе, и я обещаю, что теперь в нашем доме мы будем жить честно, без притворства.
Дети отреагировали гораздо спокойнее, чем она ожидала. Егор просто кивнул, а Аня крепко-крепко обняла её. И в этот момент Ольга почувствовала невероятную лёгкость. Словно из её дома, из её души ушёл не муж, а удушливый страх. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь кухонное окно, показалось ей необычайно тёплым и ярким. Её трудный путь к правде стал началом новой, настоящей жизни.