Летом родители купили старый дом где-то под Вологдой, в деревне с красивым названием Заречье. Дом стоял на отшибе, почти хутор получался. Сзади темнел лес, впереди тянулась полоска поля, дальше река блестела на солнце, а за рекой уже шоссе виднелось. До магазина только на лодке добираться приходилось, зато красота какая.
Мы туда на все лето перебрались, только осенью в город возвращались. Даже в саму деревню редко заглядывали, нашли свой родник в стороне, вода там чистая, холодная. К общему колодцу не ходили, зачем, когда свой есть.
Мне тогда четырнадцать стукнуло. С нами жила собака, боксер по кличке Гром. Пес что надо, сильный, смелый, охранял дом исправно. Мама его обожала, говорила, что с такой собакой можно спокойно спать.
Стоял август, жара спала уже, вечера прохладные пошли. Я в огороде возилась, картошку окучивала. Вдруг слышу, Гром скулит как-то жалобно. Поднимаю голову, смотрю на него. Пес у калитки стоит, весь трясется, смотрит в поле не отрываясь. Я лопату бросила, пошла посмотреть, что его так напугало.
Гляжу, а в поле метрах в тридцати от нашего забора стоит огромная серая собака. Только я сразу поняла, что это не собака вовсе. Морда другая, глаза желтые, шерсть жесткая. Стоит и прямо на нашу калитку смотрит, не мигая.
Я маму позвала:
— Мам, иди сюда, тут что-то странное.
Мама вышла на крыльцо, посмотрела в поле, сразу побледнела.
— Таня, это волк. Уводи Грома в дом немедленно.
— Какой волк, мам, это же лето, они летом не выходят к людям.
— Это волчица, видишь, какая крупная. И старая уже. Уводи собаку, говорю тебе, и сама в дом иди.
Я Грома за ошейник схватила, потащила в дом. Он упирался, скулил, но в поле смотреть боялся. Я его в кухне заперла, сама к окну подбежала. Волчица все так же стояла, не двигалась. Минут десять простояла, потом развернулась и неторопливо ушла в сторону леса.
Забор у нас был деревенский, столбы да жердины горизонтальные, чисто территорию обозначал. Защиты от волка такой забор никакой не давал, перепрыгнуть раз плюнуть. Но дом на пригорке стоял, к калитке три ступеньки деревянные вели, а поле в низине располагалось.
На следующий день я опять в огороде работала. Гром в доме сидел, мама его не выпускала. Часам к четырем дня слышу, пес опять заскулил. Выглянула в окно, а волчица снова стоит на том же самом месте. Смотрит на калитку, не шевелится.
Я к маме:
— Мам, она опять пришла.
— Не выходи из дома. И собаку не выпускай ни в коем случае.
— А что ей надо?
— Не знаю, Танюша. Может, больная, бешеная.
— Она не похожа на бешеную. Стоит спокойно, не мечется. И не худая совсем, упитанная даже.
Мама помолчала, потом говорит:
— Сходи к Петровичу, он давно здесь живет, может, что подскажет.
Петрович был наш ближайший сосед, дом его через два огорода от нашего стоял. Старик лет семидесяти, всю жизнь в Заречье прожил. Я к нему пошла через огороды, волчицу обходя стороной.
Петрович на крыльце сидел, табак курил.
— Дедушка Петр, здравствуйте.
— Здорово, Танюха. Чего припёрлась?
— У нас волчица у калитки стоит, второй день приходит. Мама боится, говорит, Грома на улицу не выпускать.
Лицо у Петровича сразу посерьезнело.
— Серая, крупная, старая?
— Да.
— Началось значит. Рано в этом году, обычно к сентябрю ближе приходит.
— Что началось?
Петрович затянулся, выпустил дым.
— Она каждый год приходит, уже лет пять подряд. Кобелей выманивает. Течная сука приходит, псы за ней увязываются, а там в лесу стая их ждет.
У меня внутри похолодело.
— И что, съедают?
— А ты как думала. Уже трех собак потеряли в деревне за эти годы. В прошлом году Васькин Трезор ушел, нашли потом только хвост. Вы Грома своего берегите, кобель здоровый, породистый, ей такой в самый раз.
— Так надо же что-то делать.
— Делай. Собаку дома держи, пока она тут ходит. Обычно дня три-четыре стоит, высматривает, потом уходит. Если пес не выйдет, она к другому двору пойдет.
Я домой вернулась, маме все пересказала. Мама нахмурилась:
— Значит, нужно всех предупредить. Пройдись по домам, скажи, чтобы собак попрятали.
— Мам, я не пойду. Мне страшно.
— Чего бояться, волчица днем не нападет.
— Мне все равно страшно.
Мама вздохнула, сама пошла. Я дома осталась, в окно смотрела. Волчица все стояла на том же месте, как вкопанная. Иногда голову поворачивала, на лес посматривала, потом опять на нашу калитку взгляд переводила.
На третий день я уже психовать начала. Вышла утром во двор, а она опять там. Стоит, смотрит. Гром в доме воет, проситься на улицу, не понимает, почему его взаперти держат.
Меня злость взяла. Схватила топор, что у дровяника лежал, вышла за калитку. Прямо на ступеньках остановилась, посмотрела волчице в глаза. Она на меня уставилась, желтые глаза холодные, пустые.
Я топор над головой подняла и со всей силы в ступеньку воткнула. Топор вошел глубоко, застрял. Я его там и оставила, стоять. Потом руки на бедра уперла, смотрю на волчицу, не моргаю.
Она постояла еще секунд тридцать, потом развернулась и пошла к лесу. Не бежала, медленно так шла, будто гуляла. Скрылась в кустах и все.
Больше она не приходила. Я топор так и не вытащила, пусть стоит, думаю. Мама только головой покачала:
— Смелая больно. Могла напасть.
— Не напала же.
Грома выпустили на следующий день. Он носился по двору как сумасшедший, радовался свободе.
А ночью у Петровича пес пропал. Утром прибегает старик, весь бледный:
— Шарик мой исчез. Ночью гавкнул один раз и все, тихо стало. Утром вышел, нет собаки, цепь порвана.
Мы с мамой и соседями по деревне ходили, искали. Весь лес прочесали, поле обошли. Нашли на краю деревни, за огородами, в канаве. Хвост собачий, обглоданный. Больше ничего не осталось.
Петрович стоял, на хвост смотрел, молчал. Потом сплюнул:
— Каждый год одно и то же. Не уследил, думал, уже ушла волчица.
Вечером собрались у Петровича старики местные, сидели, говорили. Я тоже пришла, послушать. Один дед, Николаем его звали, рассказывал:
— Это не просто волчица. Умная больно, хитрая. Стая ее здесь рядом живет, в дальнем лесу, за болотом. Она всегда первая идет, высматривает. Если видит кобеля хорошего, стоит, ждет. Пес чует, что сука течная, с ума сходит, рвется. Хозяева не уследят, он к ней бежит. А там уже стая.
— А почему не стреляет никто? — спросила я.
Николай усмехнулся:
— Стрелять? Да она умнее любого охотника. Днем приходит, когда ружья в домах. На открытом месте стоит, не подойдешь незаметно. Попробуй попади, она в кусты метнется, пока ружье зарядишь. А ночью она не приходит, ночью псы сами к ней бегут.
— Надо капканы ставить, — сказал кто-то.
— Ставили. Обходит. Нюхом чует железо.
Бабка одна, Марфа, сидела в углу, молчала. Потом говорит:
— Не трогайте вы ее. Это не простой зверь. Пришла, забрала, что ей нужно, ушла. Будете трогать, хуже будет.
Все замолчали. Марфу в деревне побаивались, говорили, знахарка она, травами лечит, заговоры знает.
Я домой вернулась, маме все рассказала. Мама вздохнула:
— Вот и живут люди здесь бок о бок с волками. Хорошо, что Грома уберегли.
После этого случая мы с мамой стали чаще к местным старикам заходить, разговаривать. Столько историй узнали про нашу деревню, про лес здешний. Рассказывали, что в лесу медведь живет, старый, людей не трогает, но близко к себе не подпускает. Что в болоте огни блуждающие видели, заманивают путников. Что в нашем доме раньше жила семья, старики умерли давно, а дом пустой стоял, пока родители не купили.
Я спросила у Петровича про прежних хозяев:
— Дедушка Петр, а кто в нашем доме жил до нас?
— Семеновы. Иван с женой Настасьей. Хорошие были люди, работящие. Детей не было у них, вдвоем всю жизнь прожили. Иван первый умер, лет десять назад, Настасья через год за ним ушла. Дом родственникам достался, а они продали, им город дороже.
— А в доме ничего странного не замечали?
Петрович посмотрел на меня внимательно:
— Почему спрашиваешь?
— Да так. Мне иногда кажется, что кто-то на чердаке ходит. Ночью скрипы слышу.
— Дом старый, вот и скрипит. Не бойся. Иван с Настасьей добрые были, если и остались тут, то зла не сделают.
Но я все равно побаивалась. Ближе к вечеру в сени выходить страшновато становилось, особенно когда темнеть начинало. Будто кто-то смотрит из темных углов, следит. Маме не говорила, не хотела пугать.
Осенью мы в город вернулись. Волчицу больше не видели. Петрович потом писал письма, рассказывал, что в деревне происходит. В одном письме написал, что волчица опять приходила в сентябре, еще одну собаку утащила. Люди уже смирились, как со стихийным бедствием относились.
Мама читала письмо и качала головой:
— Живут же люди в таких местах. Каждый год собак теряют, а ничего поделать не могут.
— А чего, волчица умная просто. Выживает как может.
— Умная, не спорю. Но жутко все равно. Хорошо, что Грома уберегли.
Я гладила Грома, он лежал у моих ног, довольный. Не знал пес, как близко смерть его ходила тем летом.
На следующее лето мы опять в Заречье приехали. Волчица не приходила. Петрович сказал, что ее с весны никто не видел. Может, умерла, может, стая ушла в другие места.
Я почему-то была рада. Не люблю я, когда животных убивают, даже если они опасные. Волчица делала то, что велела ей природа, охотилась. Жалко собак, конечно, но и волчицу жалко тоже. Такая умная, опытная, сколько лет стаю кормила.
Деревенские говорили, что это хорошая примета, раз волки ушли. Значит, в лесу дичи много, им незачем к людям выходить. А может, просто состарилась волчица, умерла где-то в глухом логове, и стая без нее распалась.
Мы с мамой иногда вспоминали ту историю, как я с топором на волчицу ходила. Мама смеялась:
— Дура ты, Танька. Напасть могла, защищаться бы стала. Топором по волку не размахнешься, ловкие они.
— Не напала же. Поняла, наверное, что я не пес, что мне ее приманка не нужна.
— Или испугалась. Думала, ружье схожу принесу.
Может, и так. Только я все равно считаю, что мы с ней поняли друг друга тогда. Я показала, что территорию свою охраняю, что Грома не отдам. Она поняла, пошла к другому двору. Такие вот дела.