Запах корицы был ее маленьким, запретным ритуалом. Он наполнял кухню теплым, пряным облаком, вытесняя запах вчерашнего супа и духоту не проветренной кухни. Оля глубоко вздохнула, закрыв глаза. Все это время, пока яблочный пирог румянился в духовке, принадлежало только ей. Не Дмитрию, не его вечному «Оля, где...?», не дому, который, казалось, жадно тянул из нее соки, оставляя легкую, непреходящую усталость в теле.
Она краем глаза посмотрела на телефон. Молчал. Дмитрий обычно звонил за полчаса до прихода, сообщал список продуктов, которые нужно было срочно купить «прямо сейчас, пока магазин не закрылся». Сегодня звонка не было. Возможно, задержался на совещании. Возможно, пошел с коллегами пить пиво. Неважно. Важен был этот подарок судьбы — целый час неспешного, тихого времени.
Пальцы сами нашли номер Ирины в мессенджере. Она решалась всего пару секунд. Щелчок. Гудки.
— Оль! — голос подруги прозвучал как глоток свежего воздуха после душной комнаты. — Что ты?
— Да так... Пирог пеку, — Оля понизила голос до конспиративного шепота, хотя в квартире кроме нее никого не было. Словно стены имели уши, словно Дмитрий мог почувствовать ее неподконтрольную радость на расстоянии.
— Пирог? — Ирина рассмеялась. — Тебе за глаза хватает готовки. Это что, праздник какой?
— Не праздник. Просто... захотелось. Запах, Ир... он как в детстве, у бабушки. Помнишь, такие теплые, сладкие запахи? Они, кажется, навсегда в памяти остаются.
Она говорила тихо, почти шепотом, делясь самым сокровенным — этим ощущением безмятежного детского счастья, которое она пыталась вызвать искусственно, с помощью муки, яблок и щепотки корицы. Рассказывала, как Кирюша, их сын, тайком таскал с подноса нарезанные яблоки, смешно вытягивая губки. Как солнце падало на стол ровным золотым кругом. Пустяки. Ерунда. Но из этой ерунды, как ей казалось, и состояла настоящая жизнь. Та, что протекала мимо, пока она выполняла роль «идеальной жены».
— ...а Дмитрий, — вздохнула Ирина, и в ее голосе прозвучала знакомая нота осторожности, — он одобряет твою кулинарную вольность?
Оля фыркнула. Коротко, беззвучно.
— Он не в курсе. Скажет, что я деньги на ветер пускаю. Что «хлеб в магазине вкуснее и дешевле». Что я опять «занимаюсь ерундой, вместо того, чтобы полы помыть».
Она передразнила его уставший, начальственный тон. Тот самый, от которого по спине бежали мурашки. Сначала незаметные, потом — все назойливее.
— Оль, — голос Ирины стал серьезным, без привычной иронии. — А ты не думала... Ну, просто взять и сделать? Не спрашивая? Не оправдываясь? Ты же не ребенок, в конце концов.
— Я... — Оля хотела сказать «попробую». Хотела сказать «боюсь». Хотела сказать, что проще уступить, чем потом неделю ходить по струнке, выслушивая упреки в расточительстве и легкомыслии. Но не успела.
Резкий, грубый звук поворота ключа в замке. Щелчок, громкий, как выстрел. Лед пробежал по спине, сменив мурашки. Сердце екнуло и упало куда-то в живот.
— Ир, все, — испуганно прошептала она. — Он пришел.
— Держись, — так же быстро ответила Ирина и бросила трубку.
Оля судорожно сунула телефон в карман домашних брюк, сделала шаг к плите, изображая занятость. Но было поздно.
Дмитрий вошел на кухню не как хозяин, возвращающийся домой, а как инспектор с внеплановой проверкой. Пиджак на вешалку, портфель на стул. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по ней, по столу, усеянному крошками и пятнами от теста, и наконец уперся в дверцу духовки, за которой золотился пирог.
— Что это за бардак? — начал он ровно с того, с чего всегда. — И чем это несет? Пахнет, как в кондитерском цеху.
Оля сглотнула. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.
— Пирог яблочный, — тихо сказала она, глядя на его галстук. Разглядывать узор было безопаснее, чем встречаться с ним глазами.
— Пирог? — он сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе и наполниться всем подразумеваемым смыслом: «пустая трата времени», «ненужные расходы», «ерунда». — С чего вдруг? У нас что, день рождения? Или ты решила, что денег у нас лишних куры не клюют?
— Просто... захотелось. Яблоки свои, с дачи... — голос ее предательски дрогнул.
— Свои, — передразнил он. — А мука своя? Сахар свой? Электричество свое? Ты хоть представляешь, сколько сейчас стоит киловатт?
Проходя мимо, он плечом задел ее плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы она отшатнулась. Открыв дверцу духовки, мужчина почувствовал, как волна жаркого, душистого воздуха ударила ему в лицо. Он поморщился, будто от запаха гнили.
— И с кем это ты тут полчаса шушукалась? — резко сменил он тему. Его взгляд стал пристальным, подозрительным. — Я еще с порога слышал — шепчешь, шепчешь... Уже все, небось, по подружкам разнесла, какая у тебя жизнь тяжелая, какой муж тиран?
— Я... с Ириной всего пару минут... — Оля почувствовала, как по лицу разливается предательский жар. Она всегда краснела, когда нервничала. А он это знал и всегда трактовал как признак вины.
— С Ириной! — он фыркнул, захлопнул дверцу духовки с таким грохотом, что Оля вздрогнула. — Ну конечно! Больше ей заняться нечем, как выслушивать твое нытье! Она тебе поможет? Денег даст? Или работу найдет? Нет! Она только в уши будет тебе заливать, что ты «заслуживаешь лучшего»!
Он подошел ближе. Слишком близко. Он еще не кричал. Но его тихий, шипящий голос был страшнее любого крика: в нем булькала неподдельная злоба.
— Ты думаешь, мне легко? Я пашу как лошадь, чтобы тут у вас все было! А ты что? Пироги печешь да с подружками болтаешь! Болтаешь, болтаешь, болтаешь!
Оля стояла, опустив голову. В ушах звенело. Ком в горле мешал дышать. Она смотрела на свои руки — в муке, с остатками теста под ногтями. Руки, которые за эти годы перестирали тонны белья, перемыли горы посуды, готовили, убирали, гладили... Руки, которые он словно не видел. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый, уничтожающий. Он видел не ее. Он видел некую функцию, которая вдруг дала сбой.
— Сколько можно с подругами болтать?! — его голос сорвался на крик, наконец-то. Он выдохнул это с такой силой, что капли слюны брызнули ей на лицо. — Слышишь меня?! СКОЛЬКО МОЖНО?!
И тут случилось что-то странное.
Комок в горле рассосался. Звон в ушах прекратился. Внутри все затихло. Замолкло. Стало пусто и очень-очень спокойно. Она подняла голову и посмотрела на него. Не на галстук. Прямо в глаза. Она увидела раскрасневшееся лицо, искаженное гримасой раздражения, и впервые не почувствовала страха. Только легкую брезгливость. Словно смотрела на невоспитанного, кричащего мужчину в переполненном автобусе.
Он, кажется, тоже заметил эту перемену. Его крик оборвался на полуслове. Он ждал слез, оправданий, испуганного бормотания. Но она молчала.
Медленно, очень медленно, Оля вынула телефон из кармана. Экран был еще теплым. Она не сводила с него глаз, большим пальцем провела по стеклу, найдя чат с Ириной. Ее движения были плавными, почти механическими. Лицо — абсолютно бесстрастным.
Его гнев, не найдя отклика, начал сдуваться, оставляя лишь растерянное недоумение.
— Ты... ты меня слышишь? — пробормотал он, уже без прежней уверенности.
Оля не ответила. Она нажала на аватарку Ирины. Появилось меню. Она пролистала его вниз, к самому концу. Туда, где прячутся самые решительные и бесповоротные действия.
И нашла. Надпись светилась красным.
«Заблокировать».
Она посмотрела на эту кнопку. Потом подняла глаза на Дмитрия. В его взгляде читалось полное непонимание. Он не связывал ее молчаливые манипуляции с телефоном со своим скандалом.
А Оля нажала.
Не «Удалить чат». Не «Отключить уведомления». А именно «Заблокировать».
Потом она так же медленно убрала телефон обратно в карман.
В квартире повисла тишина. Та самая хрупкая тишина, что была до его прихода. Но теперь она была другой — прочной. И принадлежала только ей.
Духовка тихо щелкнула. Пирог был готов.
На следующий день Дмитрий вернулся домой раньше обычного. С утра в офисе он ловил себя на том, что мысленно репетирует новую тираду. Более спокойную, но оттого не менее уничижительную. «Доходчиво объяснить, — думал он, — что такие жесты, как вчерашний, недопустимы. Что она перегнула палку. Что пора вернуться в рамки.»
Он ждал привычной картины: запах ужина, приглушенный свет в прихожей, Оля, появляющаяся из кухни с полотенцем в руках. Может быть, даже с извинениями. Вместо этого его встретила тишина. Не пустая, а какая-то... густая, настороженная. И свет из гостиной.
Он снял пальто, отчего-то стараясь не шуметь, и заглянул в зал.
Они сидели на диване спиной к нему — Оля и Кирюша. Мальчик, притихший, уткнулся в маму. Они смотрели телевизор. Но не мультики. Там шло слайд-шоу. Под тихую, меланхоличную музыку фортепиано.
Дмитрий сделал шаг внутрь и замер.
На экране — Оля. Но не та, которую он видел каждый день. А девушка с дипломом в руках, в смешной квадратной академической шапочке. Она смеялась, закинув голову, и глаза ее сияли таким безудержным, молодым счастьем, что у него екнуло сердце. Он забыл, что она... что она вообще так умеет. Смеяться.
Щелчок. Следующий кадр. Они на пикнике. Начало отношений. Он обнимает ее за плечи, а она, прижавшись к нему щекой, смотрит в объектив. В ее взгляде — обожание, доверие, безграничная вера в то, что впереди — только счастье. Он сам на той фотографии — другой. Моложе, конечно. Но дело не в возрасте. В глазах — тепло. Куда оно делось? Когда оно испарилось?
— Мама, а это ты? — тихо спросил Кирюша, тыча пальчиком в экран.
— Да, сынок, — так же тихо ответила Оля. — Это я. Очень давно.
Щелчок. Свадьба. Она в платье. Не просто красивая. Сияющая. Излучающая свет. А потом... потом пошла хроника. Неуловимая, но неумолимая.
Оля на фоне только что оклеенных обоев — уставшая, но довольная. Оля с младенцем Кирюшей на руках — бледная, с синяками под глазами, но с той же нежной улыбкой. А потом... потом улыбка начала исчезать. Не сразу. Она просто постепенно тускнела, как свеча, которую медленно задувают.
Вот она одна на кухне, ночью, за чашкой чая. Плечи ссутулены, взгляд отсутствующий, устремленный в темноту за окном. Вот она спящая на диване с книгой на груди — случайный кадр, сделанный, видимо, Кирюшей. Лицо разглажено сном, но даже на нем читалась непроходящая усталость. Вот ее руки — крупным планом. Руки, которые стирали, гладили, мыли, готовили. Руки с ранками и порезами. Руки, которые он вчера не увидел.
Дмитрий смотрел, и ком подкатывал к горлу. Он узнавал каждую фотографию. Узнавал обстановку своего дома, свои вещи на заднем плане. Но женщину на этих снимках... он перестал узнавать ее давно. Годами он видел не ее, а некую функцию, которая должна была работать бесперебойно и беззвучно.
Слайд-шоу подходило к концу. Последние кадры были самыми жестокими. Ее лицо крупным планом в разные дни. Всегда одно и то же: пустой взгляд, сведенные от напряжения брови, плотно сжатые губы. И ни на одном — улыбки. Ни на одном — того света, что был в начале.
Музыка затихла. Экран погас, отразив его собственное бледное, растерянное лицо.
В гостиной воцарилась тишина. Давящая, оглушительная.
Кирюша, словно почувствовав неладное, прижался к матери еще сильнее.
Оля медленно повернулась на диване. Она посмотрела на Дмитрия. Не с упреком. Не со злостью. Ее взгляд был спокоен и невероятно измучен. Таким бывает взгляд врача, который только что сообщил родственникам безнадежный диагноз.
Она смотрела на него, и ему вдруг стало стыдно. Дико, до тошноты, стыдно. Не за вчерашний крик. А за все дни, все месяцы, все годы, которые привели к этому вчерашнему крику.
— Это... что это было? — хрипло выдавил он. Его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине.
— Фотографии, — просто сказала Оля. — Наша жизнь, Дима. Вернее, ее видимая часть.
— Зачем ты это... — он не нашел слов. Он чувствовал себя раздетым, пригвожденным к месту.
— Ты вчера сказал, что я ничего не делаю, — ее голос был ровным, без дрожи. — И я подумала... а как доказать, что это не так? Слова? Ты их не слышишь. Счета за коммуналку? Ты их не видишь. Остались только фотографии. Случайные. Мимоходом. Они не врут.
Она погладила Кирюшу по голове.
— Иди в свою комнату, сынок, поиграй немного.
Мальчик, послушный, сполз с дивана и, шаркая ногами, вышел, украдкой взглянув на отца.
Оля снова повернулась к Дмитрию.
— Ты все время говорил, что я стала другой. Истеричной. Уставшей. Вечно ноющей.
Она сделала паузу, встала и подошла к телевизору.
— Но это не я стала другой, Дима. Это ты перестал смотреть на меня. Ты стал смотрел сквозь меня. Как сквозь стекла в метро — есть они, ну и ладно, лишь бы не грязные. Ты годами... — она запнулась, подбирая слово, — годами блокировал меня. От самой себя. От моих желаний. От моей усталости. От моей боли. Вчера... — она чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли радости, — вчера я просто сделала то же самое. Только с тобой.
Дмитрий молчал. Все его заготовленные речи, все упреки, вся уверенность — рассыпались в прах. Он стоял перед ней не начальником, не кормильцем, не мужем. Он стоял как обвиняемый, перед которым выложили неоспоримые улики. Фотографии. Их общая жизнь, превращенная в обвинительный акт.
— Я... — он попытался что-то сказать. Извиниться? Оправдаться? Но слова застряли в горле комом стыда и осознания.
— Я не собираюсь сейчас скандалить или что-то требовать, — тихо сказала Оля. Она смотрела на него, и в ее глазах он наконец-то увидел не функцию. Не «жену». А человека. Очень уставшего, израненного, но живого. — Я хочу, чтобы ты сел. И посмотрел это слайд-шоу еще раз. Один. И ответил себе на один вопрос.
Она вышла в центр комнаты, остановилась между ним и черным экраном телевизора.
— Кто эта девушка с дипломом? Куда она пропала? И где был ты, когда это происходило?
Развернувшись, она так же бесшумно вышла из гостиной, оставив его наедине с тишиной и с только что пережитым потрясением.
Дмитрий медленно, как старик, опустился в кресло. Он сидел и смотрел на темный экран. А в голове у него, одно за другим, вспыхивали те самые изображения. Угасание. Кадр за кадром. И он понимал, с леденящей душу ясностью, что был не просто свидетелем. Он был причиной.
Он был тем, кто задувал свечу. Продолжение>>