У Ани был план. Четкий, выверенный, как саперная карта. План по изгнанию оккупационных войск под кодовым названием «Родня».
Шаг первый: Саботаж уюта. Она не стала мыть пол в прихожей с момента их приезда. Напротив, позволила пыли лечь ровным, тяжелым слоем. На зеркале осталось мутное пятно от ладони — не ее. Пусть видят. Пусть чувствуют. Она — не прислуга.
Шаг второй: Химическая атака. На ужин Аня купила самую вонючую скумбрию холодного копчения. Рыба лежала на тарелке, как бомба замедленного действия, наполняя квартиру терпким, резким ароматом. Аня вдыхала его, и он казался ей предвестием свободы.
Шаг третий: Психологическое давление. Ровно в два часа ночи, когда гости уже устроятся на ночлег и их сон будет сладким и безмятежным, Аня включит свою юношескую пластинку — концерт «Алисы» — на такой громкости, чтобы задребезжали стекла. Не долго. Минуты три. Но достаточно.
Она стояла у плиты, помешивая скумбрию в сметанном соусе, и чувствовала себя диверсантом. Не жертвой. Не заложницей. Стратегом.
— Анечка, а печенье-то где? «Юбилейное»? — раздался с порога голос свекрови, Галины Петровны. Голос был бархатный, приторный. — Иришке с Костиком к чаю захотелось.
Аня медленно обернулась. Галина Петровна стояла, облокотившись на косяк, в новом шелковом халате — видимо, из Аниного шкафа. Ее глаза, маленькие и бойкие, как у бурундука, быстро сканировали кухню, выискивая признаки беспорядка.
— У нас нет «Юбилейного», Галина Петровна, — ровно сказала Аня. — Мы не едим печенье.
— Как это — не едите? — свекровь сделала круглые глаза. — А к чаю? У Сережи в детстве все всегда было. И печенье, и ватрушки. Он у меня сладкоежка.
«Он у тебя взрослый мужик с пузом», — подумала Аня, сглотнув слова.
— Можете взять обычную булку. В хлебнице.
— Булку? — Галина Петровна фыркнула, будто ей предложили жвачку. — Ну уж нет. Ириша на диете, ей нельзя мучное. Ладно уж... раз у вас тут... спартанские условия. — Она тяжело вздохнула, давая понять, какую жертву приносит. — Я свое, домашнее, варенье принесу. Вишневое. Ты бы, Ань, посмотрела, как надо заготавливать.
Из гостиной донесся дикий визг. Это носился Костя, ее племянник. Восьмилетний ураган в кроссовках на липучках. Потом раздался глухой удар — он врезался в дверь шкафа-купе.
— Костенька, родной, осторожнее! — крикнула Галина Петровна. И, понизив голос, добавила Ане: — Ребенок, ему надо побегать. В вашей однушке, конечно, тесновато. Но что поделаешь... Сережа мог бы и побольше зарабатывать, чтобы семью в достойных условиях содержать.
Аня сжала ложку так, что пальцы побелели. «Сережа». Ее муж, который с момента их приезда три дня назад словно избегал дома. Все время на работе. «Аврал, проект горит, ты же понимаешь». Понимала. Конечно, понимала. У него всегда был «аврал», когда на горизонте появлялась его мама.
Вечером, когда план должен был вступить в решающую фазу, случилось непредвиденное. Сергей пришел домой рано.
Они сидели за столом. Вонючая скумбрия занимала центральное место. Ирина, похрустывая листьями салата (диета!), брезгливо морщила нос. Костя устроил бой голыми руками между двумя кусками хлеба.
— Ну что, Сереж, как дела на работе? — сладко начала Галина Петровна. — Не перетруждайся. Посмотри, какой у тебя вид уставший. Аня, ты мужа-то жалей. Ужин бы повеселей приготовила, а то эта рыба... желудок испортить можно.
Сергей устало потер переносицу.
— Все нормально, мам. Рыба ничего.
— «Ничего»? — вспыхнула Аня. Она не планировала этого, но ее прорвало. — Это я два часа стояла у плиты, чтобы «ничего» получилось!
— Ну, я же не спорю, — Сергей отодвинул тарелку. — Просто устал.
— Все мы устали, — встряла Ирина, многозначительно глядя на Аню. — Кто-то с работы, а кто-то, наверное, с дивана.
Аня онемела. С дивана. Она, которая за три дня их визита перестирала все вещи, которые они привезли в грязных пакетах («Ань, ты же дома, постирай, у тебя машинка хорошая!»), отдраила ванную после Костиных «экспериментов» с шампунем и съездила на другой конец города за безглютеновым хлебом для Ирининой диеты.
— Ириша, не надо, — беззвучно сказал Сергей.
— Что не надо? — Галина Петровна подняла голову. — Сестра заботится о тебе. А то живете тут как... Я даже не знаю. Ни порядка, ни уюта. Ребенку места нет. Жена должна мужа беречь, а не нервировать. Правильно я говорю, Костенька?
Костя, не отрываясь, играл в телефоне.
— Баб, отстань.
Аня смотрела на Сергея. Ждала. Ждала, что он скажет. Что встанет и скажет: «Мам, хватит. Аня — моя жена, и это наш общий дом».
Но он просто вздохнул и потянулся за хлебом. Его молчание было громче любого крика. Оно было соучастием.
Именно в этот момент что-то внутри Ани щелкнуло. Окончательно. Тихий, крошечный звук сломавшейся пружины. Все ее хитрые планы, вся эта диверсионная возня — это было бегство. Детская игра в партизан. А она — не диверсант. Она — хозяйка.
Она медленно поднялась из-за стола.
— Сергей, — сказала она тихо, но так, что все замолчали. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине.
В ее голосе было что-то новое. Что-то, чего он раньше не слышал. Не просьба, не упрек. Констатация факта.
Он неуверенно кивнул.
План «Саботаж» был провален. Пора было вводить в действие план «Чемоданы».
***
Сергей молча кивнул и, пошатываясь, поднялся из-за стола. Его лицо было серым, глаза бегали, не находя опоры. Он чувствовал себя школьником, которого вызвали к директору за проступок.
— Ну, наконец-то, поговорят, — фальшиво-бодрым тоном выдохнула Галина Петровна, но в ее глазах мелькнула тревога. Она привыкла, что Аня либо молча проглатывает обиды, либо взрывается — и то, и другое было предсказуемо и легко парировалось. Эта ледяная тишина была чем-то новым. И потому — опасным.
Аня прошла в спальню первой. Она не села на кровать, их общую кровать, на которую Галина Петровна уже успела надеть свои «гостевые» пододеяльники с розами. Она осталась стоять посреди комнаты, превратившейся в проходной двор. Сергей закрыл дверь, но не до конца. Щель была достаточной, чтобы в гостиной замерли, напряженно ожидая.
— Ну? — сдавленно произнес он. — Говори. Только, умоляю, без истерик.
Аня посмотрела на него без тени упрека. Ее взгляд был чистым и пустым, как стерильный скальпель.
— Без истерик, — согласилась она. — Твоя семья планирует пробыть здесь неделю. Я — нет.
Она сделала паузу, давая ему осознать. Сергей смотрел на нее, не понимая.
— Что значит «нет»? Куда ты? К маме?
— Нет, — Аня медленно, почти с театральным спокойствием, достала из кармана джинсов смартфон. Ее пальцы скользнули по экрану, и она показала ему бронь на экране. — У меня номер в «Астории». С видом на залив. На семь ночей.
Сергей остолбенел. Его мозг отказывался обрабатывать информацию.
— В «А... Астории»? — переспросил он, будто услышал название инопланетного отеля. — Это тот, что в центре? Пятизвездочный? На какие... Аня, на какие деньги?
— На мои, — ответила она так же ровно. — С моей карты. Я не спрашивала тебя, помнишь, когда оплачивала твоей маме путевку в тот санаторий в Кисловодск? — «Маме надо отдохнуть», — сказал ты. Я тогда не спрашивала. И сейчас — не спрашиваю.
Она перевела дух. Где-то в гостиной упала ложка, и все зашикали на виновника.
— У тебя есть выбор, Сергей. Ты можешь остаться здесь. Со своими гостями. И решать все их бытовые вопросы самостоятельно. Где «Юбилейное»? Чем накормить Иру на диете? Куда девать Костины рисунки на обоях? Где твои чистые носки? Все это — твое. — Она сделала еще один шаг к нему, и ее шепот стал слышен даже в щель под дверью. — Или... ты можешь поехать со мной. Прямо сейчас. Но если ты останешься... не звони. Не пиши. Не приезжай. Ключ от квартиры, когда они, наконец-то, уедут, отдашь соседке.
Она повернулась, подошла к шкафу и вынула не рюкзак и не чемодан, а свою дорогую кожаную сумку, купленную год назад на премию. Она положила в нее паспорт, кошелек, зарядку для телефона и тушь для ресниц. И это было все.
— Что ты делаешь? — просипел Сергей. На лбу у него выступил пот. — Ты не можешь просто так взять и уйти!
— Могу, — она проверила, все ли на месте, и закинула сумку на плечо. — Я только что вызвала такси. Оно будет через семь минут. Ты едешь?
— Но... мама... Ира... они ждали этого визита! Они...
— Они приехали в гости к тебе, Сергей. Не ко мне. Их сын и брат — это ты. Я — так, приложение. Приложение, которое устало. И которое сейчас уходит.
Она посмотрела на него в последний раз. Не с ненавистью. С легкой, почти научной жалостью. Как на биологический образец, не прошедший естественный отбор.
— Семь минут, Сереж. Решай.
Аня вышла из спальни. В гостиной воцарилась мертвая тишина. Галина Петровна, Ирина и даже Костя смотрели на нее с открытыми ртами. Они все слышали. Они слышали, как рушится их маленькая империя, построенная на чувстве вины и долга.
Аня прошла мимо них, не глядя. Подошла ко входной двери и надела легкие балетки. Она не оглянулась, не сказала «до свидания». Она просто вышла на лестничную площадку, оставив дверь приоткрытой.
За ней последовало тяжелое молчание, которое через секунду разорвал голос Галины Петровны:
— Сергей! Сейчас же верни эту дуру! Она с ума сошла! В «Асторию»! На наши с твоим отцом деньги, я не сомневаюсь!
Но Сергей не двигался. Он стоял в дверном проеме, глядя в пустоту, где только что была его жена. Он слышал, как за окном подъехала машина, коротко бибикнула. Уехала.
Он обернулся. Увидел три пары глаз: матери — полные гнева и требования, сестры — презрительного любопытства, племянника — безразличия. Увидел грязные тарелки на столе, капли соуса на скатерти, свои заношенные носки брошенные у стула.
И впервые за много лет он понял, что значит слово «одиночество». Не то тихое, удобное одиночество, когда ты можешь уткнуться в телефон, пока жена моет посуду. А другое. Глухое. Безысходное. Как в клетке.
— Ну что ты стоишь, как истукан? — зашипела Галина Петровна. — Позвони ей! Прикажи вернуться!
Сергей медленно провел рукой по лицу.
— Мама, — сказал он тихо. — Заткнись.
В квартире повисла тишина, более оглушительная, чем любой рок-концерт в два часа ночи.
Тишина, наступившая после хлопка двери, была оглушительной. Она давила на уши, как перепад высот. Сергей стоял посреди гостиной и чувствовал, как эта тишина заполняет его изнутри — тяжелая, густая, как расплавленный свинец.
— Ну и прекрасно! — фальшиво-бодрым голосом нарушила молчание Галина Петровна. — Сама ушла? И хорошо! Теперь, Сереженька, мы с тобой спокойно отдохнем, по-семейному. Ира, поставь чайник. Костя, иди в душ, от тебя потом несет.
Но никто не двигался. Все смотрели на Сергея. Он стоял, опустив голову, и смотрел на свои руки. Пустые руки. Которые только что не удержали жену.
Внутри у него все дрожало. Гнев? Да. На Аню? Нет. На себя. На эту убогую сцену, которую он допустил. На свое жалкое «заткнись», которое ничего не решало.
Он поднял голову и посмотрел на мать. Увидел не любящие глаза, а две узкие, оценивающие щелочки. Увидел сестру — уставшую, вечно недовольную женщину, которая искала в его доме передышку от своей жизни. Увидел племянника — испорченного, одинокого ребенка, которого просто никто не учил быть другим.
И вдруг, с кристальной ясностью, он понял. Это — не его семья. Это — его крест. Его ноша. И Аня была тем защитным покровом, который делал эту ношу выносимой. А теперь покров исчез.
Он медленно достал телефон. Пальцы дрожали, но он нашел нужный контакт. Не Анин. Он выбрал «Максим. Психолог» и нажал «Вызов».
— Серега? — бодрый голос друга отозвался через секунду. — Какими судьбами?
— Макс, — перебил его Сергей, отвернувшись к стене. Голос его сорвался на шепот. — Макс, мне нужна твоя помощь. Не как друга. Как специалиста. У меня дома... токсичная ситуация. Мать, сестра, ребенок. Я... я вечно им должен. Я не знаю, что делать. Скажи. Действуй как мой коуч. Прямо сейчас.
В трубке повисло молчание. Потом Максим сказал серьезно, без тени шутки:
— Хорошо. Выдыхай. Описывай обстановку. Без эмоций, только факты.
— Жена ушла в отель, — выдавил Сергей. — Они... — он кивком показал на комнату, — остались. Я чувствую... или ярость, или желание провалиться сквозь землю.
— Окей. Первое: твоя ярость — это твоя ответственность. Не их вина. Второе: провалиться — не вариант. Ты сейчас — главный в этой квартире. Единственный взрослый. Веди себя соответственно.
— Что делать? — простонал Сергей.
— Созови семейный совет. Через пятнадцать минут. Скажи им, что есть важное. Веди разговор по правилам: без оскорблений, используй «Я-сообщения». Говори о своих чувствах и границах. Не пытайся их выгнать — это вызовет бунт. Но четко очерти новые правила игры. Это твоя территория. Ты — хозяин.
Сергей кивнул, будто друг мог его видеть.
— Я попробую.
— Не «попробую». Сделай. И, Сергей... позвони, когда все закончится. Вне зависимости от исхода.
Разговор окончился. Сергей обернулся. Они смотрели на него — три пары глаз, полных настороженного любопытства.
— Мама, Ира, — сказал он, и голос его окреп. — Через пятнадцать минут нам нужно поговорить. Всем.
***
Ровно через четверть часа они сидели в гостиной. Сергей — в своем кресле, напротив них. Как на дуэли.
— Я не буду выгонять вас сегодня, — начал он. Это был не тот робкий голос, который они знали. Это был голос человека, принимающего решение. — Вы приехали как гости, и неделя — это неделя.
Галина Петровна попыталась вставить:
— Сережа, я...
— Мама, я не закончил, — мягко, но неоспоримо остановил он ее. — Но с завтрашнего дня в этом доме действуют новые правила. Вы живете по нашему с Аней распорядку. Завтрак — в девять. Обед — в два. Ужин — в семь. Костя моет за собой посуду. Все убирают за собой вещи. Это не гостиница.
— Да кто ты такой... — начала Ирина.
— Я — хозяин этой квартиры, — отрезал Сергей. — И брат, и сын. Но в первую очередь — хозяин. И муж. Аня вернется только в том случае, если захочет. И если она увидит, что в ее доме — порядок. Ее порядок.
Он говорил с ними сорок минут. Неуклюже, сбивчиво, иногда путаясь в «Я-сообщениях», которым его учил Максим. Но он говорил. Впервые в жизни он говорил с ними не как виноватый мальчик, а как взрослый мужчина, отстаивающий свое пространство.
Они ушли спать в молчании. Оскорбленные, подавленные, но... принявшие правила.
Сергей остался один. Он подошел к телефону и отправил Ане голосовое сообщение. Длинное. Очень длинное.
«Ань... Я так и не смог их выгнать. Ты была права, это не мой метод. Но я провел с ними... семейный совет. Сказал, что с завтрашнего дня они живут по нашему распорядку. Что Костя будет мыть за собой тарелку. Что твое возвращение — только твой выбор. И... — он сделал паузу, — я заказал на завтра клининговую службу. Просто чтобы ты знала. Все... Все».
Он не просил прощения. Не умолял вернуться. Он просто... отчитался. О проделанной работе.
***
Аня лежала в огромной кровати в «Астории» и в сотый раз переслушивала его сообщение. Она слышала за каждым словом борьбу. Слышала его новый, непривычно твердый голос. Слышала усталость и... надежду.
Сергей не стал героем, не выгнал их в ночь. Но зато сделал что-то более важное — начал меняться. Впервые он взял на себя ответственность за хаос, который всегда разрешал.
Она отложила телефон. Не стала отвечать. Не стала говорить «молодец» или «я верю в тебя». Он должен был доделать это сам. Пройти этот путь без ее одобрения, которое всегда было для него костылем.
Аня взяла телефон еще раз, но не чтобы написать ему. Она продлила бронь в отеле еще на две ночи. Ему нужно было время. А ей — тишина, чтобы услышать себя. И решить, хочет ли она вернуться в тот дом, где теперь жил другой человек. Похожий на ее мужа, но уже совсем иной.